Жили у нас в Заречье по соседству две семьи. Макеевы да Ширяевы. Забор между их дворами стоял такой, что свет белый застилал - из глухих горбылей. Нина Макеева и Галина Ширяева враждовали так, что собаки по будкам прятались, когда они у колодца случайно сталкивались.
С чего началась та ссора - уж никто и не помнил. То ли куры чьи-то чужую грядку раскопали, то ли слово неосторожное у автолавки было брошено. Да только разрослось то зернышко обиды в дремучий лес. Идут, бывало, мимо сельпо, Галя голову отвернет, губы подожмет, а Нина в землю смотрит, только шаг прибавляет. А мужики их, Петр да Степан, люди тихие, работящие. Встретятся у околицы, покурят молча, вздохнут тяжело и разойдутся. Никто из них бабьих войн не поддерживал, но и поперек слова не говорил - себе дороже.
И вот, дорогие мои, пошли их дети в первый класс. Ванька Макеев - мальчонка серьезный, вихры светлые во все стороны торчат, и Танюшка Ширяева - худенькая, как веточка ивы, с огромными карими глазами. Наша учительница, Анна Васильевна, не зная про соседские войны, посадила их за одну парту.
Батюшки, что ж тут началось-то! Нина ко мне прибежала, за сердце хватается, пузырек с валерьянкой ищет. Галя у школьного крыльца стояла, места себе не находила. Пытались они детей рассадить, да Анна Васильевна у нас строгая была, как отрезала: «В школе все равны, сидеть будут там, где велено».
Дети поначалу сторонились друг дружки. Ванька на свой край парты жмется, Танюшка свои тетрадки от него ладошками закрывает. Дома-то им, небось, строго-настрого наказали не водиться с «этими». Но детская душа, она же как весенний росток - к солнцу тянется, сквозь любые камни пробьется.
Сначала Ванька ей карандаш сломанный поточил. Потом Танюшка с ним яблоком поделилась, что мать в ранец положила. А к весне смотрю - идут из школы вместе, по лужам сапогами резиновыми шлепают, и Ванька Танюшкин портфель тащит.
Матери бушевали, конечно. Нина во дворе так тазами гремела, что на другом конце села слышно было, а Галина дочку в дом загоняла, стоило Ваньке у калитки показаться. Да только запретный плод сладок.
Годы летели, словно листья осенние по ветру. Вытянулся Иван, плечи расправил. Танюшка расцвела, коса толстая, румянец во всю щеку. И вот как-то летним вечером иду я с вызова, смеркается уже. Прохожу мимо старой ивы у реки, а там они стоят. Ванька ее руки в своих держит, большущих, а смотрит так, что у меня самой слезы на глаза навернулись.
Эх, молодость… Первая любовь, чистая, как родниковая вода.
Матери, конечно, всё видели. Деревня ведь у нас как на ладони, тут иголку в стоге сена не спрячешь, не то что любовь. Нина ходила черная от злости, Галя плакала, всё причитала, что не отдаст дочь в «ту» семью. А мужики всё так же курили за сараями, только теперь, бывало, Степан Петру спички протянет, и похлопают друг друга по плечу незаметно.
А потом пришла осень. Холодная, дождливая. Принесли Ивану повестку.
Ох, и тяжелый был день. Провожали его всем селом у околицы, ждали рейсовый ПАЗик, чтоб до военкомата доехать. Иван стоял стриженый, растерянный немного. Нина на груди у него плачет, Петр в сторонке кулаком глаза трет. А Танюшка стояла поодаль, у старого колодца, и смотрела на него так, будто душу свою с ним отправляла. Галя ее за рукав дергала, домой увести пыталась, да девочка словно приросла к земле.
Как автобус тронулся, Иван в окно высунулся и крикнул, перекрывая гул мотора:
- Жди, Танюшка! Вернусь!
И тут, поверите ли, Нина на Таню посмотрела. Впервые за столько лет не с ненавистью, а с какой-то бабьей, горькой тоской. Потому что поняла: одной им теперь беды хлебать, одним ожиданием жить.
Потянулись долгие месяцы. Танюшка ко мне в медпункт часто забегала. Сядет на кушетку и вздыхает.
- Семеновна, - шепчет, - от него уже три недели весточки нет. Вдруг случилось что?
А я ей чайку налью, по руке поглажу, пальцы у нее холодные, как ледышки.
- Жди, милая, - говорю. - Почта у нас не птица, быстро не летает. Напишет твой сокол.
А тут зима выдалась холодная, снега намело по самые крыши. И слегла Нина. Да так тяжело слегла - жар, кашель сильный. Петр на работе сутками пропадал, работа у него была тяжелая. Прибежала я к ним, уколы сделала, горчичники налепила. Лежит Нина бледная вся.
- Семеновна, - сипит, - Ваньке только не пишите. Не тревожьте мальца.
Выхожу я в сени, руки в ледяной воде сполоснуть, дверь скрипнула. Оборачиваюсь - батюшки! Стоит Галина. В руках чугунок, укутанный, оттуда паром тянет - куриный бульон, золотистый, наваристый.
Стоит, мнется у порога.
- Как она там? - спрашивает тихо, глаза в пол опустила.
- Плохо, Галя, - отвечаю. - Ослабла совсем.
Галя вздохнула тяжело, словно гору с плеч сбросила, молча прошла в избу. Я за ней иду, дышать боюсь.
Подошла Галина к кровати. Нина глаза открыла, смотрит на нее, не мигая. Тишина в избе такая стала, что слышно было, как ветер за окном воет.
- Вот, - говорит Галя, ставя чугунок на стол. - Бульон сварила. Из того самого рябого петуха, помнишь, из-за которого мы с тобой лаялись. Ешь давай. Ванька вернется, кто ему пироги печь будет, если ты тут помрешь?
У Нины губы задрожали. Потянулась она слабой рукой, схватила Галю за край кофты, да так и зашлась в беззвучном плаче. Галя опустилась на табурет рядом, обняла ее за худые плечи и сама заплакала. Плакали они, прижимаясь друг к другу, вымывая слезами всю ту грязь, всю ту дурость, что годами между ними копилась.
С того дня всё и переменилось. Галя каждый день к Нине бегала. То печь истопит, то козу подоит, то белье в проруби прополощет. А вечерами они вместе сидели на теплой кухне, читали вслух Ванькины письма, которые Танюшка приносила, и плакали уже светлыми слезами.
Мужики их, Петр со Степаном, как увидели такое дело, тоже оттаяли. Взяли топоры и в одни выходные тот глухой забор повалили. Сложили доски за сараем, на дрова пустили. И стало между их дворами просторно, светло, словно и вправду солнце над Заречьем ярче светить начало.
А весной вернулся Иван.
Идет по улице - высокий, в форме, сапоги блестят, на груди значки горят на солнце. Он даже домой не зашел. Прямиком к Ширяевым во двор шагнул.
Танюшка как раз белье на веревку вешала. Увидела его, таз из рук выронила, мокрые простыни прямо на молодую траву шлепнулись. Бросилась к нему на шею, прижалась, только плечики вздрагивают. А Иван уткнулся лицом в ее пахнущие мылом и ветром волосы, глаза закрыл.
На крыльцо вышли обе матери. Нина и Галя. Стоят рядышком, плечо к плечу, фартуками слезы утирают.
- Ну что, сватья, - тихо говорит Нина. - Надо тесто на каравай ставить.
- Надо, Нинушка, надо, - отвечает Галя, шмыгая носом.
Свадьбу играли в августе, на Медовый Спас. Столы длинные выставили прямо на улицу, как раз на том месте, где раньше забор этот проклятый стоял. Скатертями белыми накрыли, рушниками вышитыми украсили. Чего там только не было! И холодец дрожащий, и пироги с капустой да брусникой, и картошечка молодая с укропчиком, маслом политая, и сало с прорезью.
Вся деревня гуляла. Гармонист наш, дед Митяй, так меха рвал, что гармонь на всю округу заливалась, ни на минуту до самой темной ночи не смолкала. Петр со Степаном сидели во главе стола, обнявшись, и пели старинные песни, да так слаженно, будто всю жизнь только этим и занимались.
А я сидела с краешку, пила чай из граненого стакана в подстаканнике, смотрела на Ивана с Танюшкой, которые глаз друг от друга отвести не могли. Потом перевела взгляд на Нину с Галей. Они суетились вокруг гостей, передавали тарелки, смеялись, поправляли друг дружке сбившиеся платки. Смотрела я на них, на эти их лица, морщинками прорезанные, но такие счастливые, и думала: Господи, какое же это чудо - уметь прощать.
Ведь сколько лет украли сами у себя, сколько нервов сожгли в пустой злобе. А стоило только беде в окно постучать, как слетела с них эта обида, словно сухая шелуха с луковицы. Осталось только живое, настоящее - то, что у нас, в крови заложено: сострадание да помощь ближнему.
А как вы считаете, милые мои, можно ли простить многолетнюю вражду ради счастья своих детей? Есть ли в вашей жизни такие люди, на которых вы долгие годы обиду держите?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.