Она сидела в пластиковом кресле следственного отдела и сжимала в кулаке выпавший волос. Свой, седой. Семьдесят семь лет — возраст, когда нормальные люди пишут мемуары про войну или поливают помидоры на даче, а не дают показания о том, как уговаривали сорокалетних женщин раздеться «для исцеления родовых травм». Но дедуля, которого в миру звали Виктором Степановичем Зайцевым, выбрал другой путь. Путь целителя. Путь биоэнергетика. Путь человека, который с совершенно серьёзной миной объяснял пациенткам, что его морщинистые руки — это не старческий тремор, а «проводники космической энергии».
Я, Юлия Алексеевна Соболева, адвокат с семнадцатилетним стажем, таких типов повидала — как тараканов на кухне общежития. Но этот случай, доложу я вам, даже меня пробрал. Потому что когда тебе семьдесят семь лет, когда у тебя катаракта на одном глазу и подагра на обеих ногах, ты должен вызывать жалость, а не желание застегнуть штаны потуже. Но Виктор Степанович решил, что возраст — не помеха для того, чтобы быть серийным любителем женских психотравм.
И знаете что? У него почти получилось. Почти.
Часть первая. Депрессия лечится кожей
Всё началось с обычного объявления. Не в газете «Секретные материалы», не на «продвинутых» сайтах целителей, а в самой обычной районной многотиражке, которую разбрасывают по почтовым ящикам вместе с пиццами и скидками на остекление балконов. Белая бумага, синий шрифт, жирное «Срочно!» и фотография дедушки с добрыми глазами и бородкой, как у Карла Маркса после тяжёлого рабочего дня.
Текст гласил: «Биоэнергетик с 40-летним стажем снимает родовые проклятия, лечит депрессию, восстанавливает ауру, убирает психосоматику. Индивидуальный подход. Только для женщин. Результат гарантирован».
Сорокапятилетняя Светлана Валерьевна Кочнева, менеджер среднего звена из города Энска, объявление увидела утром вторника. У неё был муж Валера, двое детей-подростков, ипотека и хроническая депрессия, которую официальная медицина лечила циталопрамом и советами больше гулять. Циталопрам не помогал. Советы гулять — тем более. На улице был март, снег таял, и город походил на большую лужу с редкими вкраплениями собачьих радостей.
Светлана Валерьевна, женщина умная, начитанная и совершенно измотанная жизнью, к биоэнергетикам раньше не ходила. Но когда тебе в сотый раз предлагают «выспаться и выпить валерьянки», а муж вечером спрашивает «чего ты кислая», мозг начинает цепляться за любую соломинку. Даже за соломинку с бородой Карла Маркса.
Она позвонила по номеру. Трубку взял приятный, слегка хрипловатый старческий голос — этакий дедушка с веранды, который лечит травами и рассказывает сказки. Голос спросил, что болит. Светлана Валерьевна, немного смущаясь, рассказала про депрессию, про чувство пустоты, про то, что каждое утро — как восхождение на Эверест без кислорода.
— Деточка, — сказал голос. Слово «деточка» в исполнении семидесятисемилетнего мужчины должно звучать снисходительно-брезгливо. Но у Виктора Степановича оно прозвучало… доверительно. Понимающе. Как будто он всю жизнь только и делал, что слушал чужие страдания. — У тебя не депрессия, милая. У тебя — блокировка ауры. Энергия не может пройти через нижние чакры. Знаешь, какая самая главная причина женской тоски?
— Какая? — с надеждой спросила Светлана Валерьевна.
— Отсутствие контакта «кожа к коже», — веско произнёс Виктор Степанович. — Медицина этого не признаёт, а древние практики знают. Человеку нужен прямой контакт для передачи энергии. Без него — любые антидепрессанты бесполезны. Приходите, я вам помогу. Первый сеанс — со скидкой, как ветерану труда.
Светлана Валерьевна не была ветераном труда. Но слово «скидка» в её душе отозвалось чем-то тёплым и родным. Она записалась на завтра.
Приём вёлся на дому. Квартира на первом этаже хрущёвки с запахом кошачьей мочи и капустного супа — такая обычная, что сразу внушала доверие. Никаких тебе шаманских бубнов, никаких черепов и свечей. Обычная двушка: на кухне гремит чайник, в коридоре висят три одинаковых халата, на подоконнике сохнут варежки.
Виктор Степанович встретил её в толстом свитере и домашних штанах. Бородка была подстрижена, глаза — выцветшие, но живые. Он щурился с добротой сельского фельдшера и сразу предложил чай.
А потом, когда Светлана Валерьевна уже села на диван с кружкой в руках, он сказал фразу, которая теперь будет сниться мне в кошмарах:
— Раздевайтесь, голубушка. И ложитесь на живот. Сеанс будет без одежды — так энергия проходит без помех.
Часть вторая. Энергия платной любви
Светлана Валерьевна, как она потом рассказывала следователю (дословно, и я цитирую из протокола), «замялась, но решила, что специалист виднее». Видите, какая штука: когда человеку 77 лет, когда он говорит тихим, немного усталым голосом, когда у него за спиной — по его словам — сорок лет практики, отказать ему трудно. Это не молодой наглый альфонс, это дедушка, почти ровесник её отца. Дедушка, который, наверное, правнуков водит в садик. Дедушка, который кажется абсолютно безопасным.
Это и есть главное оружие такого типа — инфантильная безопасность старика. Ни одна женщина не думает, что дед с тростью и катарактой может представлять угрозу. Мы, женщины, боимся мужиков в подворотнях, боимся пьяных соседей, боимся бритоголовых на джипах. А дедушку в толстом свитере — нет. Дедушка — это уют, воспоминание о детстве, запах валидола и пирожков. Дедушка — по умолчанию святой человек.
Виктор Степанович этим пользовался как опытный шулер — отмычкой.
Она разделась. Легла на живот на кушетку, поверх которой было накинуто что-то вроде потертой простыни. Руки у дедушки дрожали — то ли возраст, то ли предвкушение. Он начал водить ладонями вдоль позвоночника, что-то шептать. Про чакры, про женскую энергию, про то, что у Светланы «очень сильный блок в области поясницы».
Потом руки пошли ниже. Голос стал масленее. А когда Светлана попыталась привстать и спросить «а что это вы делаете, собственно», дедушка нажал на нужную кнопку.
Он заплакал.
Негромко, с надрывом. Сказал что-то про свою покойную жену, про то, как не досмотрел, как она тоже страдала от депрессии, а теперь её нет и он всю жизнь себя корил. И что он должен помочь другим женщинам — это его долг, его искупление.
Светлана Валерьевна, добрая и уставшая, почувствовала вину. Как это так — она заподозрила плохое, а у человека трагедия. Она извинилась. Легла обратно.
Дальнейшее она описывала с трудом, плакала в кабинете следователя, и следователь, здоровый мужик с пятью шрамами на лице, дважды выходил курить. Потому что когда семидесятисемилетний дед под видом «открытия энергетических каналов» совершает действия, за которые даже молодых сажают лет на пять-семь, это вызывает не только гнев, но и какое-то сумеречное изумление: как? как такое вообще возможно? где у людей в голове кнопка отключения инстинкта самосохранения?
Но кнопки нет. А есть страх обидеть, страх показаться грубой, страх, что «а вдруг правда помогает, а я неверно трактую». И дедушка с дрожащими руками давит именно на эти страхи.
После сеанса Светлана Валерьевна вышла на улицу и села в свой «Форд-Фокус». Сидела двадцать минут, смотрела на мокрый асфальт. Ощущение было такое, будто она сдала не экзамен по исцелению, а что-то другое, гораздо более унизительное.
В полицию она пошла на следующий день.
Часть третья. Полиция пожимает плечами
Я, как юрист, знаю: правоохранительная система наша — она как старый дизельный двигатель. Долго прогревается, но если заведётся — лучше не стой на пути. А если не заведётся — то хоть ты танцуй с бубном, хоть ты танцуй как тот самый дедушка. Бесполезно.
В отделении, куда пришла Светлана Валерьевна, её встретил лейтенант Петров — молодой человек с лицом, выражающим глубокую безнадёжность. Он выслушал рассказ, покивал, спросил:
— А он вас силой удерживал?
— Нет, — сказала Светлана Валерьевна.
— Угрожал оружием?
— Нет.
— Накачивал алкоголем или наркотиками?
— Нет.
— Запирал в квартире?
— Нет.
Петров вздохнул с облегчением, будто ему только что отменили ночной выезд на труп. И сказал: «Ну, женщина, это ваши добровольные отношения. Не нравится — не ходите. А мы тут такое не расследуем, если нет явного принуждения. Вы бы лучше к психологу сходили».
Светлана Валерьевна вышла из полиции и долго стояла у крыльца, глядя на моросящий дождь. Потом пошла к психиатру, увеличила дозу циталопрама и попыталась забыть. Спала по три часа в сутки. Плакала в душе. Муж Валера говорил: «Что-то ты совсем раскисла». Дети перестали её замечать.
Дело закрыли. Служебная проверка показала, что «состава преступления не усматривается». Семьдесят семь лет, дефект речи, инвалидность второй группы — ну какой из него насильник? Смех один.
И на этом бы вся история закончилась — в лучших традициях российского правосудия, где «малолеток заживо сожгли, а мы решили, что возбуждать нечего». Но, к счастью или несчастью, Виктор Степанович был жаден.
Часть четвёртая. Математик, логопед и женщина с ДЦП
Через месяц в тот же отдел обратилась вторая женщина. Татьяна, сорока лет, логопед-дефектолог. Татьяна рассказывала чётко, по пунктам, с датами и временем. Отличие было в том, что у Татьяны под рукой оказался диктофон. Она записала несколько фраз Виктора Степановича, где он в прямом тексте говорил: «Без интимной близости твоя психологическая травма не рассосётся», «Телу нужен мужской ток, я проведу его через прикосновения, но ты должна расслабиться и не сопротивляться», и — отдельный шедевр — «Я старый, какой от меня вред? Я тебе как дедушка».
Эту запись лейтенант Петров прослушал, почесал репу и сказал:
— Ну, это он так говорит. Не доказательство же.
Татьяна, как человек с педагогическим образованием и тридцатью годами работы с особенными детьми, была женщиной терпеливой, но не бесконечной. Она написала жалобу в прокуратуру. Потом — в Следственный комитет. Потом — ещё одну, уже на бездействие полиции.
И тут, как это часто бывает, сработал эффект снежного кома. Прокуратура попросила материалы. Следователь, которому поручили проверку, поднял первое, закрытое, дело Светланы Валерьевны. Заодно проверил — а не обращался ли кто ещё с подобными заявлениями на того же дедушку? И оказалось, что обращались.
Три женщины за два года. Все — с депрессией, посттравматикой, тревожными расстройствами. Все — доверчивые, уставшие, воспитанные в парадигме «нельзя обижать старших». Все — получили «сеансы» и ушли разбитыми.
Но четвёртая женщина — назовём её Еленой — была особенной. У Елены был диагноз ДЦП, детский церебральный паралич, лёгкая форма, но достаточно заметная, чтобы она всю жизнь ощущала себя неполноценной. И вот на эту уязвимость, на эту хроническую жажду принятия и нормального человеческого отношения Виктор Степанович налетел, как стервятник на падаль.
Он позвонил Елене сам — после того, как её подруга оставила его контакты. Сказал, что «видит её энергию на расстоянии», что «у неё сильнейший дар, но он заблокирован в телесной оболочке», и что «только через прямой контакт можно открыть канал». Елена потом рассказывала: «Я так обрадовалась, что кто-то меня видит, что я не просто "девушка с палочкой", а что-то большее. Я поверила ему сразу».
Они встречались трижды. Трижды он убеждал её, что «так надо», что «больно — значит, очищение», что «ты должна довериться, иначе всю жизнь останешься в этом теле-тюрьме».
Только после третьего раза Елена, рыдая, позвонила своей маме. А мама — в полицию. Да так громко, что слышали все, включая прокурора города.
Часть пятая. Семейная тайна Виктора Степановича
И вот тут, дорогие мои, начинается самое интересное. То, из-за чего я, собственно, решила написать эту историю. Потому что когда следствие всё-таки принялось за Виктора Степановича всерьёз, копнули не только его практику, но и его прошлое — выяснилась вещь, от которой у меня, человека циничного и перевидавшего всякое, всё-таки полезли глаза на лоб.
Виктор Степанович Зайцев, уроженец города Саранска, 1947 года рождения, в молодости работал учителем физкультуры. В 1985 году его уволили из школы — по официальной версии, «за аморальное поведение». Формулировка в советское время была убийственная: короткая, как выстрел, и не требующая подробностей. Но те подробности, которые удалось восстановить через архивные документы и старых коллег, заставляют кровь стынуть в жилах.
Оказывается, будучи молодым педагогом, Зайцев организовал в школе «кружок здоровья для девочек-подростков с трудностями полового созревания». Туда, понятное дело, ходили самые неуверенные, самые забитые, те, у кого не складывалось с одноклассниками. И там он, под видом лечебной физкультуры и «особых дыхательных практик», делал то же самое, что тридцать лет спустя — с женщинами среднего и старшего возраста. Только тогда девочкам было по тринадцать-четырнадцать лет.
Одну из них, Ирочку, он довёл до нервного срыва. Ирочкина мать, женщина простая, заводская, не стала писать заявления в милицию — «какой позор на всю улицу, дочку засмеют». Уговорила всех остальных тоже молчать. Зайцева уволили тихо, без суда, без уголовного дела. Он уехал в другой город, потом в третий.
На тот момент — 1991 год — Зайцев уже значился как «народный целитель с дипломом школы биоэнергетики». Диплом он купил в переходе метро за триста рублей. Но тогда никто не проверял.
В новой квартире, в новой области, в новом городе он завёл семью — тихую, незаметную женщину Зинаиду и двух дочерей. Старшая дочь, Наталья, в восемнадцать лет ушла из дома и больше не вернулась. Мать говорила, что «поссорились из-за мальчика». Следователи нашли Наталью через тридцать лет — она жила в Пскове, сменила фамилию, ни с кем из родных не общалась.
— Что он сделал? — спросил её следователь.
— Не хочу говорить, — ответила Наталья. — Дело давнее. Да и кто мне поверит, если я против папочки?
Она так и не дала показаний. Но следователь, опытный мужик, всё понял по тому, как задрожали её руки, когда она произнесла «папочка».
Так выяснилась семейная тайна, которую Зинаида — мать и жена — носила в себе три десятилетия. Она знала. Знала всё про школу, про Ирочку, про попытки с дочерьми. Но молчала — потому что «стыдно», потому что «а куда я с двумя детьми», потому что «он же обещал, что больше не будет». Зинаида до сих пор жива, ей семьдесят пять, и когда следователи пришли к ней за свидетельскими показаниями, она открыла дверь и сказала: «Наконец-то. Я уже думала, никогда».
Часть шестая. Суд и справедливость с человеческим лицом
Судебный процесс по делу Виктора Степановича Зайцева длился девять месяцев.
Приговор огласили через три дня. Суд приговорил его к одиннадцати годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима.
А я, Юлия Алексеевна Соболева, сидела после приговора в своём кабинете и думала о том, как легко старику с бородкой обмануть систему. Как легко — доверие. Как страшно — молчание.
Восемьдесят процентов пострадавших от таких преступлений, говорит статистика, никуда не обращаются. Молчат. Терпят. Думают: «А вдруг я сама виновата?» Или: «Кто мне поверит против уважаемого целителя?» Или: «Мне же не больно сделали, мне же "помогали", я же сама согласилась».
Но нет. Не сами. Когда у тебя депрессия, когда ты на антидепрессантах, когда ты находишься в состоянии хронической усталости и самообвинения — ты не можешь согласиться по-настоящему. Потому что твоя воля подавлена. Потому что тобой манипулируют. Потому что слово «нет» у тебя застревает в горле — не от слабости, а от отчаяния.
Суд это понял. Следователи — со второго раза, но поняли. Мне остаётся надеяться, что теперь, после этой истории, таких «целителей» станет чуть меньше. Или что женщины станут чуть смелее.
Берегите себя.
И если вам предложат лечить депрессию контактом «кожа к коже» — сразу идите в полицию. Не стесняйтесь. Не думайте «а вдруг мне показалось». Не бойтесь выглядеть дурехой...