... продолжение истории...
Зовут меня Шарик. Фотокорреспондент. В прошлом — бездомный, в настоящем — с будкой, но без прав. Проживаю в деревне Простоквашино, это где дороги нет, зато есть корова, которую кот доит, и мальчик, который командует, как генерал. Пёс я, положим, охотничий. Но, граждане, какая охота, когда вокруг одни зайцы с чиханием, а ружьё зарегистрировать не могу, потому что прописки нет? Вот и купили мне фоторужьё. Подарок. Дядя Фёдор говорит: «Будешь, Шарик, природу снимать». А я думаю: «Буду я сидеть в кустах, комары жрать, а этот косой мимо проскачет — я его щёлк! И всё, память на века». И сижу. Иногда по три дня. Домой прихожу — голодный, в репьях, мокрый. А Матроскин мне: «Ты бы, Шарик, делом занялся. Дров наколол, картошку окучил». А какое окучивание, когда у меня кадр? Когда заяц чихает на закате — это же искусство! Но кто ж поймёт? Кот — он мещанин. Ему бы сметану в банках да проценты на проценты. Однажды говорю: «Матроскин, дай рубль на плёнку». А он: «Ты, Шарик, сначала погреб вычисти, потом я подумаю». Вычистил. Дал рубль. Но с условием: верну три. Я спрашиваю: «Зачем три? Рубль же». А он: «Это бизнес, Шарик. Ты не разбираешься». И точно, не разбираюсь. Потому что я пёс. Мне бы косточку, свободу и чтобы никто не учил, как жить. А он учит. И Дядя Фёдор тоже. Тот вообще — мальчик с диктаторскими замашками. Сидит в очках, читает умные книги, говорит: «Шарик, не лай на почтальона». А почему не лаять? Если Печкин приходит и делает вид, что он главный. А у него велосипед скрипит, форма драная, и он требует паспорт у меня. Какой паспорт у пса? У меня клеймо на ухе — вот и весь документ. А он: «Без паспорта посылку не отдам». Да кому нужна твоя посылка? Там, может, блошиный шампунь или ошейник с блестками. Но он держит. Из принципа. Я его, кстати, один раз сфотографировал, когда он с крыши падал. Замечательный снимок: Печкин в полёте, глаза квадратные, кепка отдельно. Хотел послать на конкурс «Смех сквозь слёзы», но Матроскин сказал: «Не высылай, Шарик, это наш человек, неприлично». Какая, к чёрту, приличесть? Он меня «дебилом» назвал, когда я сапоги зимой не надел. А какие сапоги, если я привык на босу лапу? У меня подушечки, знаете, закалённые. А теперь, из-за этого кота, хожу в валенках. Срам.
И главная моя беда — одиночество. Нет, граждане, я не одинок. Рядом — Матроскин с вечными подсчётами, Дядя Фёдор с педагогическим уклоном, галчонок, который учит матом, Печкин у калитки ноет. А дружбы нет. Потому что дружба — это когда можно ночью выть на луну, а тебе скажут: «Молодец, Шарик, воет правильно». А мне говорят: «Закрой пасть, соседи жалуются». Какие соседи? Корова? Куры? Им-то что, у них режим другой.
А недавно случай был. Принёс я из лесу зайца. Живого. Не для еды, а для снимка. Хотел посадить на веранду, сфотографировать с банкой сметаны. Заяц вырвался, разбил три банки с вареньем, которые Матроскин на зиму закатал. Кот орал так, что стёкла дрожали. Заяц убежал. Я остался без ужина и с чувством вины. И вот сижу, думаю: почему, спрашивается, я не могу сделать нормальный кадр? Почему у меня всё идёт через одно место? А потому, граждане, что я Шарик. Пёс. Который хочет как лучше, а получается как всегда. Это, между прочим, философия. Не немецкая, не греческая — наша, простоквашинская. Кот её называет «дурость», а я называю «свобода выбора». Если я хочу есть, я пойду на охоту. Если хочу пить — залезу в ведро. Если хочу лаять — лаю. И никто мне не указ. Кроме Дяди Фёдора. И Матроскина. И Печкина иногда. И галчонка. И соседской козы. Ладно, это я приврал.
В общем, мемуары мои не получились. Начал за здравие — кончил за упокой. Но вы, когда увидите фото зайца на закате, знайте: это я, Шарик, сидел в крапиве, ждал три дня, а потом снимал, трясясь от холода. И никто мне за это не заплатил. Даже спасибо. Потому что все мои художества кот называет «баловством». А он, между прочим, даже собачью миску умудрился поставить на учёт. Есть у него тетрадка. Там записано: «Шарик съел 2 кг корма в понедельник, должен 3 кг во вторник». Я спрашиваю: «А где логика?» А он: «Проценты, Шарик, это тебе не фоторужьё». И уходит. А я остаюсь. С чувством непонятной вины. И с желанием завыть. Но не вою — соседи. Вот так живём. Подписывайтесь на мои фото. Я теперь в интернете есть. Если Матроскин пароль не поменял. Всё. Конец. И не надо меня жалеть. Я счастлив по-своему. По-дурацки, но счастлив. Выйду на крыльцо — чихну. Вот и жизнь.