- Первую ночь я почти не спала. Не потому что он кричал, хотя он кричал. А потому что я лежала в темноте и думала: он не знает, что темнота закончилась.
Хотя для него она не закончилась на все 100%.
Вот с этого момента всё и началось. Не с жалости - жалость прошла быстро. А с чего-то другого, чему я долго не могла найти слово.
Его принесла соседка с пятого этажа - Людмила Ивановна, семьдесят два года, вечно в халате в цветочек и с таким выражением лица, будто она лично ответственна за всех брошенных животных в радиусе трёх кварталов.
Позвонила в дверь в воскресенье утром, держала что-то завёрнутое в старый шарф и говорила быстро-быстро, как человек, который боится, что его остановят.
- Я нашла под машиной. Там их было трое. Двоих разобрали сразу. Этого никто не взял. Ты понимаешь почему.
Я понимала.
Он сидел на её ладони размером с деревянную ложку. Серый, с белой грудкой, уши немного великоваты для такой головы. И глаза - закрытые. Не просто закрытые. Заросшие. Веки слиплись так, что стало ясно: это не временно. Это с рождения. Или почти.
- Я ветеринар, - сказала я, хотя Людмила Ивановна прекрасно это знала.
- Вот по этой причине, — ответила она и аккуратно переложила котёнка мне в руки.
В коридоре за моей спиной сидела Багира. Смотрела. У неё было лицо человека, который пришёл на вечеринку и обнаружил, что вечеринка уже закончилась, а в его любимом кресле кто-то чужой.
Космос выглянул из-за угла, понюхал воздух и молча ушёл обратно. Космос всегда так реагирует на новости, которые ему не нравятся.
Что я сделала сначала? Осмотрела его как врач. Не как человека, которому только что подарили чужую проблему, а именно как врач. Это помогает. Когда ты переключаешься на профессиональный режим, эмоции немного отступают и ты думаешь чётче.
Котёнку было недели три, может чуть больше. Недоедал и это чувствовалось сразу, слишком лёгкий. Веки действительно заросли, причём с обеих сторон симметрично. Это называется анкил0блефарон - когда веки не раскрываются в положенный срок.
У котят глаза открываются на десятый день. Если этого не происходит начинается воспаление, давление нарастает изнутри, и если вовремя не вмешаться, роговица повреждается необратимо.
Я посмотрела на него и поняла: кто-то уже вмешался. Неумело, но вмешался. Следы попытки были видны: края немного размягчены, будто их мочили. Скорее всего, кто-то из жильцов пробовал помочь ещё там, под машиной.
Операция была несложная. Я делала такое не раз. Тонкий разрез, промывание, капли. Больно не было: анестезия местная, хорошая. Он только раз мяукнул, коротко, как будто высказался и на этом решил закрыть тему.
А потом открыл глаза.
Голубые. Мутноватые, как это бывает у маленьких. Смотрел в никуда: потому что ещё не умел смотреть. Но он их открыл.
Я стояла над ним с пинцетом в руке и чувствовала что-то совершенно нерациональное. Не гордость врача. Что-то личное. Будто я лично должна была ему что-то объяснить про мир, в который он только что получил доступ.
Багира первые два дня делала вид, что котёнка не существует. Это её стандартная тактика: игнорировать происходящее до тех пор, пока происходящее само не исчезнет. Иногда работает. Котёнок не исчез.
На третий день она подошла к коробке, где он спал, обнюхала края, обошла вокруг два раза и ушла с таким видом, будто провела официальную инспекцию и результаты её не удовлетворили.
Космос оказался неожиданно терпим. Лёг рядом с коробкой в первый же вечер. Не внутрь, просто рядом. Как охранник, которому никто не платит, но он всё равно дежурит. Почему? Не знаю. Космос вообще загадочный. У него своя внутренняя логика, которую мы с Багирой до сих пор не расшифровали.
Котёнок звал меня каждые два часа. Не всегда потому что голодный. Иногда просто потому что темнота и тишина, и он ещё не понимал, что темнота теперь необязательная.
Я вставала. Брала его на руки. Он замолкал почти сразу.
На четвёртую ночь я поняла кое-что неудобное: я привязалась. Не "ой, какой милый котёнок". По-настоящему привязалась. Так, что уже думала о нём, когда его не было рядом, и проверяла дыхание ночью, хотя дыхание было в полном порядке.
Его зрение восстановилось не полностью.
Роговица с левой стороны успела пострадать. Тот, кто пытался помочь под машиной, действовал немного не так, и давление держалось дольше, чем нужно. Правый глаз видит хорошо. Левый хуже. Насколько хуже точно не скажу, он не может пройти тест и объяснить мне буквами.
Но вот что интересно.
Он не знает, что видит не так, как другие. Он знает только то, что видит. И этого ему вполне хватает.
Я наблюдала за ним первые недели очень внимательно - профессиональная деформация. Замечала, как он компенсирует. Чуть дольше нюхает, прежде чем прыгнуть. Голову поворачивает так, чтобы правый глаз был ближе к источнику движения. Никогда не прыгает в темноте: ждёт, пока включится свет. Не потому что боится. Просто понял: так надёжнее.
Он адаптировался. Не через страдание и преодоление, без всяких драм. Просто взял то, что есть, и начал с этим жить.
Как-то вечером он лежал на подоконнике и смотрел на улицу. И тут вдруг пришло в голову: ему ведь никто не сказал, что нужно переживать по этому поводу.
Это я ему сказала. Про себя. И только я по этому поводу переживала.
Есть вещи, которые в статьях о кошках не пишут. Я говорю о нормальных статьях, не в тех, где "срочно обратитесь к ветеринару" после каждого второго предложения.
Не пишут вот что.
Когда ты берёшь животное с особенностью, неважно какой: незрячее, глухое, с хромотой, с одним глазом. Вначале ты видишь только его особенность. Смотришь на него и думаешь про его левый глаз, про то, как ему, наверное, непросто, про то, правильно ли ты всё делаешь. Ты в голове немного опекаешь его всегда, даже когда он просто спит.
А потом в какой-то момент перестаёшь.
Не потому что забываешь. А потому что он перестаёт быть "котёнок с плохим зрением" и становится просто котёнком. Со своим характером, своими странностями, своим любимым местом на диване и своей личной вендеттой против пакета с гречкой в углу кухни (он его боится, это загадка, которую мы так и не разгадали).
Вот этот момент, он не описан нигде. А он очень важный. Потому что именно в этот момент ты перестаёшь жалеть и начинаешь просто любить. А это совсем разные вещи.
Его назвала Август. Потому что подобрала в августе, и потому что в этом имени есть что-то тёплое и немного ленивое, что ему очень подходит.
Августу сейчас восемь месяцев. Он вырос в наглого подростка с манерой запрыгивать на кухонный стол в момент, когда я отворачиваюсь, и делать вид, что он просто шёл мимо. Багира к нему привыкла, ну по крайней мере перестала демонстративно уходить при его появлении, что для неё является высшей формой принятия. Иногда они лежат на одном диване, хотя между ними всегда есть чёткая нейтральная полоса сантиметров тридцать, которую никто не нарушает.
Космос его любит. По-своему, по-космосовски: иногда приходит, сидит рядом минут пять, потом уходит. Август к этому привык и не обижается.
Он умеет просить. Не орать, именно просить. Садится рядом и смотрит. Правым глазом: внимательно, с интересом. Левым: чуть мимо. Это его взгляд. Я к нему привыкла настолько, что теперь, когда Багира смотрит на меня строго в упор двумя глазами одновременно, я немного теряюсь от такой симметрии.
Людмила Ивановна заходит иногда. Звонит в дверь, приносит что-нибудь ненужное: то пакетик сушёной мяты ("котики же любят"), то вырезку из газеты про кошек в Японии. Спрашивает про Августа, смотрит на него с таким видом, будто лично причастна к чему-то важному. Она, в общем, причастна.
Однажды сказала:
- Я боялась, что ты не возьмёшь. Думала, ты скажешь: слепой, хлопот много.
- Он не слепой, - ответила я. - У него просто один глаз видит немного хуже.
Она кивнула. Потом добавила тихо:
- У моего мужа тоже один глаз видел хуже. Сорок лет прожили.
Я не нашлась что ответить. Август в этот момент прыгнул ей на колени и начал устраиваться. Что для него нетипично: он обычно с незнакомыми осторожен. Видимо, почувствовал что-то.
Или просто халат у неё мягкий.
Знаешь, что меня поразило больше всего? Не операция. Не то, как он адаптировался. Не то, как Космос лёг рядом с коробкой в первую ночь.
Вот что.
Первые дни, когда я вставала к нему ночью и брала на руки, он переставал кричать почти моментально. Не потому что становилось светлее: темнота для него не менялась. Не потому, что появлялась еда, я иногда просто держала его, без кормления.
Он успокаивался от того, что кто-то пришёл.
Только от этого.
Я стояла в три ночи на кухне с котёнком размером с мой кулак и думала: он не видел меня ни разу. Он слышал меня, чувствовал моё тепло, знал запах. Этого хватало, чтобы считать меня своим.
- Вот же странная штука. Столько людей ищут признаки привязанности у кошек. Смотрит ли, трётся ли, мурлычет ли. Доверяет ли. А этот маленький слепой котёнок решил довериться мне просто потому что я пришла, когда он звал. Никакого взгляда в глаза. Никакого "установления контакта". Просто пришла. Взяла. Держала.
Больше ничего не потребовалось.
Я иногда думаю: а если бы его взяли в ту же ночь в другой дом? Он бы так же успокаивался от чужих рук? Скорее всего да. Они все так делают в начале: доверяют тому, кто рядом, потому что выбора особого нет.
Но потом выбор появляется. И они всё равно остаются с тем, кто был в начале.
Август мог бы ходить к Космосу за теплом. Космос добрее и мягче. Мог бы игнорировать меня, как Багира иногда игнорирует всех нас ради принципа. Но он ходит ко мне. Ложится рядом именно тогда, когда я сижу и не двигаюсь: читаю, или просто смотрю в окно. Как будто понимает: вот сейчас можно. Сейчас она никуда не торопится.
Он научился читать мой ритм. Без глаз. По звуку, по запаху, по движению воздуха, не знаю как. Но научился.
А я, ветеринар с опытом, с двумя мейн-кунами дома и стопкой прочитанных книг про кошачье поведение, поняла что-то, чего в этих книгах не написано.
Привязанность не требует зрительного контакта.
Она вообще не требует ничего конкретного. Она просто либо есть, либо её нет.
Есть такая история, которую я рассказываю иногда на приёме, когда ко мне приходят с "особенными" котятами или с вопросом, стоит ли брать животное с проблемами. Не эту историю про Августа, другую, короче.
Про то, что кошки с ограничениями часто становятся более внимательными к человеку. Не потому что они зависят больше. А потому что они компенсируют одно чувство другими , и воспринимают тебя полнее, чем здоровое животное, которое просто смотрит и идёт своей дорогой.
Это правда. Я видела это много раз и уверена в том, что говорю.
Но это не главное.
Главное другое. Главное то, что ты сам меняешься, когда рядом кто-то, кто тебя не видит, но знает. Начинаешь думать о том, что ты излучаешь помимо внешности. Какой у тебя голос, когда ты устала. Как ты двигаешься, когда раздражена. Что чувствуется в твоих руках, когда ты берёшь его просто так, без причины.
Август сделал меня немного более внимательной к себе. Это странно звучит, но это так.
Людмила Ивановна на прошлой неделе спросила, не жалею ли я. Я честно подумала секунду.
- Нет.
- А хлопот много было?
- Много.
- И не жалеешь?
- Нет.
Она покивала с видом человека, который это и так знал, но хотел услышать вслух.
Август в этот момент спал на батарее: его любимое место с октября. Лежал совершенно беспечно, лапы свешены, ухо немного смято. Правый глаз закрыт, левый чуть приоткрыт: так у него бывает, ничего особенного, просто такая привычка.
Людмила Ивановна на него посмотрела.
- Хорошо ему, - сказала она.
- Да, - согласилась я.
Хорошо ему. И мне тоже хорошо. Вот и весь рассказ, если совсем коротко.
Но если коротко: неинтересно. Интересно как раз то, что между: между воскресным утром с котёнком в шарфе и этим октябрьским вечером у батареи прошло что-то, чего я не планировала и не ожидала.
Иногда именно так и бывает с самым важным.
Если ты сейчас в раздумьях: брать или не брать особенного котенка. Если тебе предлагают такого "которого никто не хочет". Если ты боишься, что будет сложно и что ты не справишься, я не буду тебя переубеждать..
Не будет легко. Будут ночи. Будут капли и осмотры, и моменты, когда ты не знаешь, правильно ли всё делаешь.
Но вот что я знаю точно.
Однажды он ляжет рядом, когда тебе плохо не потому что ты его позвала, а просто так. И ты поймёшь, что он знал. Не видел, не слышал, не получил сигнала. Просто знал.
И потом вопрос "стоило ли" перестанет существовать.
Просто перестанет. Сам по себе.