Бирюзовые чернила «Радуга» Татьяна узнавала ещё до того, как разглядывала буквы. Их использовал на кафедре один человек — заведующий Анатолий Леонидович СамойлЕнко, член Союза писателей, член редколлегии «Литературной газеты». И когда дежурная общежития на Усачёва молча сунула ей в проходной плотный коричневый пакет, Татьяна сразу поняла, что внутри лежит что-то от него.
Она поднялась к себе в комнату четыреста двенадцатую, на четвёртый этаж. Коридор пах вчерашней варёной картошкой и хлоркой. Соседка Наталья сушила на батарее белые грибы — ещё с осенней вылазки в Подмосковье; запах их стоял с тех пор по всему крылу. Татьяна сняла плащ, повесила его на гвоздь у двери, села за стол под жёлтой лампой и развернула пакет.
Внутри лежал свежий, ещё пахнущий типографской краской седьмой номер «Вопросов литературы» за восемьдесят первый год. К обложке скрепкой держалась записочка бирюзовыми чернилами: «Татьяна, посмотри страницу 117, я там кое-что добавил по нашей с тобой теме. А. С.».
В оглавлении научный руководитель сам подчеркнул собственную фамилию: «А. Л. Самойленко. Гайдар и тема разлуки». Страница 117.
Татьяна перевернула. Первый абзац был незнакомый — гладкий, дежурный, с любимым самойленковским «нельзя не отметить, что». Второй абзац — её. Третий — её. Четвёртый — её, до последней запятой. И дальше, страница за страницей, шла её вторая глава — та самая, которая всё лето лежала у неё в чемодане под кроватью и которую в июне она отдала ему «на предварительный отзыв».
В ушах у Татьяны стоял лёгкий звон. За окном кто-то на этаже разговаривал на кухне, греметел чайник, на лестничной площадке хлопнула дверь. Татьяна не двигалась. Она читала свой собственный текст за чужой подписью.
Просидела она так, не вставая, минут сорок. Потом наклонилась, вытащила из-под кровати большой коричневый фибровый чемодан, отщёлкнула замки. В чемодане лежали две папки на завязках — её черновики глав, март, апрель, май, июнь. На полях каждой страницы — те же бирюзовые чернила. Запятые. Тире. Изредка переписанная фраза-связка: «таким образом», «следует отметить», «вместе с тем». И ни одного нового абзаца. Ни одной новой ссылки. Ни одной новой архивной выписки. Ничего, что можно было бы назвать «соавторством».
Татьяна закрыла чемодан, поставила обратно. Положила журнал поверх стола, прижала папкой, чтобы не закрылся. И тихо, чтобы не разбудить Наталью на соседней койке, сказала вслух, в пустую комнату:
— В Барнаул я не вернусь.
Это была не угроза самой себе и не клятва. Это было техническое решение.
Под столом у неё с весны стояла портативная «Электроника-302» с приделанным микрофоном на длинном шнуре — однокурсник-радиолюбитель приладил его ещё для интервью со студенческой практики. Магнитофон она аккуратно достала, проверила батарейки, переключатели. К воскресенью у неё в голове сложился короткий план: сначала — записать. Потом — отнести черновики в надёжное место. Потом — написать заявление в партком. И только потом — звонить в журнал.
Понедельник прошёл в институте без неё: она брала библиотечный день. Во вторник, шестого октября, в одиннадцать утра она поднялась на третий этаж главного корпуса на Малой Пироговской, прошла мимо доски объявлений с расписанием защит и постучалась в кабинет заведующего.
— Заходи, заходи, голубчик, — отозвался Самойленко из-за двери своим тёплым низким голосом. — Я как раз чай заваривал.
Он действительно стоял у окна с белым жестяным чайником в руке. Невысокий, плотный, с густой седеющей бородой, в тёмно-сером пиджаке поверх жилета. На лацкане — орденская планка. На стене за столом — большая фотография: Самойленко с Юлианом Семёновым на даче в Переделкино, оба смеются, у Самойленко в руке открытый блокнот.
Татьяна села напротив. Портфель она поставила на колени и приоткрыла верхнюю молнию — ровно настолько, чтобы микрофон смотрел в сторону стола. Кассета крутилась там тихо, под обложкой томика «Литературной газеты», который она специально вложила сверху.
— Анатолий Леонидович, — сказала она. — Я насчёт седьмого номера.
— А, — он улыбнулся. — Видела уже? Хорошо, хорошо. Я тебе пакетом отправил, чтоб не таскать.
— Это моя глава, Анатолий Леонидович.
Самойленко медленно поставил чайник на подставку. Сел в кресло, сложил руки на животе.
— Танюш, ну что ты как первокурсница. Это наша с тобой совместная работа. Я её правил всё лето. С моим именем твоя глава пошла в номер за месяц. Без меня — лежала бы три года в столе.
— Без вас в журнале было бы моё имя.
— Ну вот, — он хмыкнул, без обиды. — Слушай, Татьяна. У нас на кафедре есть правило, ты его знаешь. Аспирант защищается под руководителем, и руководитель в его публикациях стоит первым. Это советская школа научного руководства. Не хочешь — никто тебя за уши не тянет. Но тогда и я под твоей диссертацией первым автором не подписываюсь, и защищаешься ты не у меня. А поскольку других специалистов по Гайдару у нас нет, едешь домой к маме в Барнаул, в школу номер сорок девять, в восьмой «Б». Это, прости старика, не угроза. Это просто ясный разговор.
— Спасибо, — сказала Татьяна спокойно. — Я подумаю.
Она вышла из кабинета, спустилась по лестнице, села в троллейбус и доехала до Усачёва. В комнате четыреста двенадцатой первым делом вытащила кассету, прослушала через наушник. Голос Самойленко звучал чисто; на третьей минуте на заднем плане ясно тикали его настенные часы «Янтарь». Татьяна переписала запись на вторую кассету. Одну спрятала между страниц толстой «Истории русской литературы», другую отдала Наталье — та в среду сунула кассету в шкаф биофака на Воробьёвых горах.
В четверг пятнадцатого Татьяна сдала в партком факультета заявление на четырёх страницах с приложенной описью: сорок шесть листов черновиков, две кассеты с записью, копия страниц 117–142 седьмого номера. Секретарша парткома читала при ней, поджав губы, потом сняла трубку и набрала декана.
В тот же вечер позвонил Михаил.
Михаил Северьянович Дрозд работал на соседней кафедре теории литературы. Тридцать два года, кандидат, защитился в прошлом марте по раннему Чехову. Высокий, худой, в круглых очках, всегда в одном и том же сером пиджаке с протёртыми до блеска локтями. С Татьяной он познакомился полгода назад в очереди за «Литгазетой» у киоска. Через неделю принёс ей в общежитие томик Чехова в письмах, сидел на подоконнике в коридоре, говорил час. Через две недели — томик Гайдара. Опять подоконник. Опять час. Никогда не пересекал порог комнаты.
В четверг вечером он позвонил с вахты:
— Татьяна Игнатовна, я слышал, вы сегодня были в парткоме. Я могу подняться?
— Поднимайтесь.
Он впервые вошёл в комнату четыреста двенадцатой. Наталья тактично собрала книги и ушла на кухню. Михаил сел за стол, разложил перед собой большой блокнот в коленкоровой обложке и сразу, без вступления:
— Расскажите по порядку.
Татьяна рассказала. Михаил записывал коротко, своим мелким почерком, без лишних слов. Когда она дошла до записи разговора, он снял очки, протёр их платком и сказал:
— Завтра я начинаю опрашивать ваших предшественниц. ПолтЕва, КавЕрзнева, ШенгЕлия. У меня есть их адреса — я в субботу был в архиве учебной части.
— Зачем?
— Затем, что одна публикация — это случай. Четыре — это система. Перед учёным советом нам нужна система.
— Мне не нужны спасатели, Михаил Северьянович.
Он посмотрел на неё внимательно. Без улыбки. Без лишней мягкости.
— Я знаю. Вы первой пошли. Я просто работаю рядом.
С этого вечера Михаил приходил каждый второй вечер. Всегда с делом — тетрадь, таблица, новые записи. Никогда «просто так».
Параллельно в редакции толстого журнала «Вопросы литературы» на Поварской улице шла своя работа.
Редактор отдела критики Эдуард Тарасович Лурье узнал о статье случайно. В сентябре в редакцию по другому поводу зашёл рецензент Союза писателей Брегель и за чаем обронил:
— Эдик, я тут летом барнаульскую читал, аспирантку самойленковскую. Гайдар, разлука. На удивление крепко.
— Самойленковскую? — переспросил Лурье.
— Не его. Её. Сухановой. Автореферат заходил на рецензию в мае.
Лурье ничего не сказал. Вечером, проводив Брегеля, он снял с полки седьмой номер, нашёл в архиве конверт с авторефератом Сухановой и сверил первые две страницы. Потом следующие. Потом ещё. К одиннадцати вечера он отодвинул обе стопки. На следующее утро попросил секретаршу пригласить Татьяну в редакцию.
Татьяна приехала в субботу семнадцатого октября с двумя папками. На Поварской улице, в особняке-флигеле бывшего доходного дома, она поднялась по дубовой лестнице со сбитыми краями, прошла длинным архивным коридором и постучалась в кабинет с табличкой «Отдел критики». Лурье встретил её на пороге, не подавая руки — он держал в руках чайник.
— Татьяна Игнатовна, проходите. Я хочу, чтобы вы кое-что мне подтвердили. И, если можно, не нервничать — все нервы я уже отнервничал за вас этой ночью.
У дубового стола сидел его сын-шестиклассник Толя — забыл портфель и приехал с отцом. Он жевал кусок яблочного пирога. Когда Татьяна положила свои папки на стол, мальчик глянул на неё и спросил:
— Пап, она у тебя тоже работает?
— Нет, Толик, — мягко сказал Лурье. — Это Татьяна Игнатовна. Она написала большую статью о Гайдаре, которую папа сейчас перечитывает заново.
Толя кивнул и вернулся к пирогу. Лурье вынул из ящика стола конверт с авторефератом, положил рядом с папками Татьяны.
— Вот, — сказал он. — С этого момента редакция «Вопросов литературы» по своей линии тоже работает над вашим вопросом.
В декабре по запросу Минвуза в Вычислительном центре МГУ две папки Татьяны и оттиск из седьмого номера прошли через ЭВМ ЕС-1022. Молодой аспирант с факультета вычислительной математики и кибернетики написал под это дело программу посимвольного сравнения. Заключение на трёх листах с двумя подписями: совпадение текста — восемьдесят семь процентов дословно и почти сто процентов на уровне фразеологизмов. Различались только первый абзац и последний.
Параллельно в лаборатории Института криминалистики провели фоноскопическую экспертизу записи. Голос на кассете принадлежал Самойленко — совпадение по семнадцати акустическим параметрам выше девяноста двух процентов. Признаков монтажа — ноль.
Химики Всесоюзного института судебных экспертиз на Дмитровском шоссе проверили чернила на сорока шести листах черновиков: «Радуга» партии восьмидесятого года, ленинградский завод, все правки сделаны одной ручкой. Двое филологов из независимой комиссии Минвуза — Зильберштейн из МГУ и Гудкова из Института мировой литературы — на тех же сорока шести страницах насчитали ноль содержательных правок, сто двенадцать пунктуационных и двадцать три переходных фразы между абзацами.
К новогодним праздникам Михаил закончил обход бывших аспиранток. Алла Полтева, защитившаяся в семьдесят восьмом, после двух часов разговора у себя на кухне в Бескудникове молча достала из дачного чемодана пачку собственных черновиков. На полях — те же бирюзовые «таким образом», те же «следует отметить», и больше ничего. Зоя Каверзнева, оставшаяся работать под самим Самойленко и боявшаяся его до дрожи, дала показания через парткомиссию Минвуза. Раиса Шенгелия, которая в семьдесят девятом отказалась от соавторства и ушла в школу, вытащила свои черновики прямо из учительского шкафа.
Расширенное заседание учёного совета факультета назначили на тринадцатое января, среду, четырнадцать ноль-ноль, в большую аудиторию номер восемнадцать главного корпуса.
В тот день с утра шёл снег с дождём. Татьяна надела тёмное платье, серую вязаную кофту поверх, под кофтой — белую блузку, на которой ещё мама в Барнауле в августе подшивала воротничок к школьному выпускному её племянницы. В аудиторию она вошла с Михаилом, села в третий ряд партера. Лурье уже был — устроился в левом крыле, без блокнота, без журналистских ухваток, просто как член редколлегии «Вопросов литературы», приглашённый по факту.
Самойленко вошёл последним. Чёрный костюм, белая рубашка, орденская планка на лацкане: «Знак Почёта» семьдесят первого года и медаль «За доблестный труд». Рядом с ним шагал плотный мужчина в очках с тонкой золотой оправой — адвокат из коллегии. У него с собой был кожаный портфель и спокойное лицо человека, который много раз сидел на таких заседаниях.
Председательствовал декан, профессор ШаркОвский. Председатель комиссии Минвуза, доктор филологических наук ХОльцман, специально командированный из Ленинграда, доложил материалы: сличение, экспертизы, чернила, фоноскопия, показания аспиранток. На большом экране через эпидиаскоп одна за другой проходили страницы — слева глава Сухановой, справа статья Самойленко. Совпадающий текст был выделен. Совпадало почти всё.
Когда пустили фрагмент аудиозаписи через установленный в президиуме кассетный магнитофон, в аудитории стояла полная тишина. Голос Самойленко звучал отчётливо, по-домашнему, с лёгкой усмешкой:
«Татьяна, не валяй дурака. Или я первым автором у тебя в диссертации, или ты не защищаешься и едешь домой к маме в Барнаул преподавать в школе. Это, простите, не угроза, это просто ясный разговор».
Тиканье часов «Янтарь» на третьей минуте слышали все.
Самойленко слушал свой голос, не дрогнув ни одной чертой лица. Когда дали слово, поднялся, поправил пиджак и заговорил спокойно и достойно:
— Уважаемые коллеги. Татьяна Игнатовна — моя ученица, и её главы — плод нашего совместного интеллектуального труда, как это принято в советской школе научного руководства. Правки на полях — это видимая часть айсберга, основная работа делалась в устных беседах в моём кабинете. Разговор шестого октября — это эмоциональный момент после её отказа от соавторства. Я был раздражён и говорил то, чего не имел в виду. Что касается публикации в журнале — это была согласованная с Татьяной Игнатовной работа, от соавторства в которой она отказалась в последний момент, что я считал её правом, и потому подал статью под своим именем.
Адвокат рядом с ним встал и потребовал дополнительной независимой экспертизы машинописного текста, фоноскопической проверки во второй лаборатории, протест против показаний аспиранток — «оговор по согласованию».
Хольцман выслушал и сказал ровно:
— Сомнения учтены. Все экспертизы выполнены в учреждениях первой категории. Дополнительные будут назначены при необходимости в ходе следственных действий. Сейчас совет рассматривает академическую сторону вопроса.
Председатель объявил голосование. Бюллетени раздали без обсуждения. Каждый член совета — тридцать четыре в зале — получил бланк с тремя пунктами: «за», «против», «воздержался» — по трём предложениям комиссии: освободить Самойленко от должности заведующего кафедрой; ходатайствовать перед ВАК о лишении учёной степени и звания; передать материалы в прокуратуру.
Считали в президиуме при двух наблюдателях. Восемнадцать «за». Четыре «против». Двенадцать «воздержались».
Самойленко слушал результат, стоя у своего стола. Когда декан произнёс «решение принято», он поправил галстук, кивнул в сторону президиума и сказал негромко, на весь зал:
— Благодарю совет за внимательную работу. Я воспользуюсь правом обжалования.
И вышел, не подавая никому руки. Адвокат шёл за ним с портфелем. В коридоре никто их не остановил.
На крыльце общежития на Усачёва тем же вечером Татьяна и Михаил стояли под фонарём у голых лип. Снег с дождём шёл наискось. Татьяна обхватила себя обеими руками за плечи поверх серой кофты.
— Михаил Северьянович, — сказала она. — Я вам очень благодарна. Без вас этого не было бы.
— Татьяна Игнатовна, — ответил он, глядя ей в глаза через мокрые очки. — Без вас этого не было бы. Это вы пошли первой.
Она поднялась к себе и плакала в подушку до утра — не от обиды и не от страха, а от того, что груз четырёх месяцев наконец отпустил. Михаил на следующий день уехал в давно запланированную командировку в Псковский педагогический. Вернулся в субботу с бумажным пакетом — мать прислала ему из Калуги печатный пряник «к ученикам в общежитие». Татьяна открыла пакет, отломила половину, протянула ему. И эта простая нелюбовная мелочь оказалась точкой, после которой они стали парой.
Дальше события шли по своим срокам, спокойно, как и положено академической процедуре.
К концу зимы партком вуза исключил Самойленко из членов партии «за поступки, несовместимые со званием коммуниста», в марте он уволился с кафедры «по собственному желанию», в апреле секретариат Союза писателей вычеркнул его из числа членов. В мае постановлением ВАК он был лишён учёной степени доктора филологических наук и звания профессора. Прокуратура Хамовнического района в феврале восемьдесят третьего возбудила уголовное дело по сто сорок первой статье УК РСФСР. Приговор Хамовнического народного суда от двенадцатого марта восемьдесят третьего года: два года условно с испытательным сроком три года, лишение права занимать руководящие должности в системе высшего образования на пять лет, штраф полторы тысячи рублей. Гражданский иск Татьяны об опровержении был удовлетворён — редакция «Вопросов литературы» в номере четвёртом напечатала специальное «опровержение».
В последнем слове на суде Самойленко цитировал Достоевского и Маяковского, ссылался на «исторические прецеденты неравенства научного руководителя и аспиранта в дореволюционной академической традиции», просил «снисхождения по совокупности заслуг перед советской филологической наукой». Слов «винА», «извинение» или «раскаяние» он не произнёс ни разу. Из зала вышел прямой осанкой, в том же чёрном костюме.
Ещё до суда, двадцать первого декабря восемьдесят второго года, Татьяна защитила кандидатскую диссертацию «Тема разлуки в прозе А. П. Гайдара 1936–1941 годов» под научным руководством профессора Бекшеева, человека из независимой школы. Защита прошла единогласно. На кафедре её оставили ассистентом. Новым заведующим стал переведённый из Института мировой литературы профессор Лошадин; кандидатуру Брыкиной, которую Самойленко протежировал в обмен на голос её свёкра, партком из кадрового резерва снял.
В апрельском, четвёртом номере «Вопросов литературы» за восемьдесят третий год — в том же номере, где шло опровержение по делу, — вышла большая статья Татьяны ИгнАтовны СуханОвой «Поздний Гайдар: тема разлуки в художественной системе 1939–1941 годов». Объём — авторский лист, двадцать две страницы. За единственной её подписью.
В апреле восемьдесят четвёртого Татьяна и Михаил расписались в ЗАГСе Хамовнического района без свадьбы, поужинали с обоими родителями в кафе «Узбекистан» на Неглинной. В августе Михаилу по линии вуза дали две комнаты в коммуналке на Большой Ордынке, а через три года — двухкомнатную в Орехово-Борисове.
Эдуард Тарасович Лурье ушёл на повышение в журнал «Новый мир» весной восемьдесят третьего, заведующим отделом критики. Самойленко в академическую среду больше не вернулся. Жена ещё в марте восемьдесят второго подала на развод и переехала к матери в Кратово. В восемьдесят девятом он перебрался к племяннице в КалИнин и до середины девяностых работал корректором в местном издательстве.
В восемьдесят втором, по итогам разбора дела, Минвуз разослал методическое письмо: при подаче в центральные научные журналы каждая совместная статья «научный руководитель плюс аспирант» теперь должна сопровождаться независимой внешней рецензией.
В апрельский день восемьдесят третьего, когда вышел четвёртый номер «Вопросов литературы», Татьяна получила авторский экземпляр в кабинете Лурье на Поварской. Она нашла свою статью, прочитала первую страницу, не присаживаясь. Потом подняла глаза:
— Эдуард Тарасович, спасибо.
— Татьяна Игнатовна, — улыбнулся Лурье, протирая очки концом галстука. — Спасибо вам. Журналу полезно знать, что у нас сильные авторы.
Она вышла на Поварскую и доехала на четырнадцатом троллейбусе до Девичьего поля. На Усачёва, в комнате четыреста двенадцатой, её ждал Михаил — пил чай с Натальей. Татьяна положила номер на стол лицевой стороной вверх.
— Михаил Северьянович, — сказала она. — Прочитайте, пожалуйста.
Он надел очки и принялся читать с первой строки, не пропуская ни абзаца. Татьяна налила себе чашку чая, села рядом и смотрела, как он читает её собственный текст за её собственным именем в том самом журнале, где полтора года назад тот же текст шёл за чужим. За окном на Усачёва уже наливалась светом весна.