А теперь, конечно, нужно пройти по фронтовым дорогам вместе с Володей Устименко.
Как это часто бывает у Ю.П.Германа, трагическое переплетено со смешным, и вот уже приехавшего в родной город («Я здесь родился, кончил школу, медицинский институт и был приписан к Унчанскому районному военкомату») Володю бдительный шофёр принимает за шпиона-диверсанта («И свитер оказался у него подозрительным, и покрой плаща не тот, и подстрижен он не по-нашему, и сигареты у него заграничные»).
Всё меняет встреча со старым учителем, который, совершенно неожиданно для Устименко, выглядит как «настоящий, форменный, кадровый военный в хорошо пригнанной гимнастерке, с портупеей через плечо, с пистолетом в кобуре на боку», и вот здесь по существу впервые прозвучит признание о необходимости пересмотра прежнего отношения ко всему, что когда-то казалось лишним и ненужным. На слова учителя «Вообще, зря вы так свысока относились к школе» он «с твёрдой радостью в голосе» ответит: «Я знаю! Я теперь всё отлично понял, только поздновато».
И будут короткие встречи с теми, кто остаётся в городе, и в том числе – с Постниковым (о нём речь ещё, конечно, будет), после которой он не раз будет «вмешиваться и возражать только для того, чтобы не повторилась беда, подобная той, которая стряслась с Иваном Дмитриевичем».
А дальше – встреча с тёткой Аглаей, занимающейся, перед уходом в подполье, «узлом эвакуации», и знакомство с Цветковым, под командованием которого «тридцать девять человек — и штатских, зажатых немецкими клещами в Василькове, и военных, отбившихся от своих частей» превратятся в партизанский отряд «Смерть фашизму».
О Цветкове, конечно же, надо говорить подробнее, и позднее я это сделаю, а пока лишь отмечу, что вся эпопея партизанского отряда окончательно превратит врача Устименко в кадрового военного.
Он изменится внешне («Выбритый, с лицом, лишенным всяких признаков той свежей юности, которой от Устименки раньше просто веяло, в чёрном своем проношенном, но выстиранном свитере, в бриджах, снятых с убитого немецкого лейтенанта, и в немецких же начищенных сапогах, с "вальтером" у пояса, он ждал ответа»), но останется верным себе в главном – в требовании к соблюдению нравственных норм.
Наверное, можно было бы подробно рассматривать каждый эпизод деятельности отряда, отмечать и то, что заслуживает восхищения, и страшные, непростительные ошибки (Герман подчас беспощаден к своим героям). Но сейчас я этого делать не буду: для меня самое главное в поведении Устименко – это служба своему делу, от которой он не отступает. Тот самый девиз «Светя другим, сгораю сам» едва не реализуется, когда ему станет плохо после проведённой операции: «Ему дали воды в кружке, он попытался попить через неснятую повязку. Попить естественно не удалось. Это показалось Устименке невообразимо смешным. Все ещё толкуя про своё "ни в какие ворота не лезет", он прилёг тут же на скамье, и нечто тёплое, валкое, смутное тотчас же навалилось на него многопудовой, удушающей, невыносимой тяжестью…»
И очень важными кажутся мне сцены в московском госпитале. Сначала он просто «на досуге повспоминал сам себя и пришёл к неутешительным выводам». Тётке он напишет: «Довольно противный был у вас, Аглая Петровна, племянничек… Как это, тётка, ты меня терпела? И всё отрицал! Кому нужна литература, кому нужен театр, кому нужна живопись! Пороть таких мальчишек, вот что! Нещадно пороть крапивой, чтобы не зазнавались, не "воображали", не мучили своей проклятой "избранностью" других людей». Но это просто отражение внутреннего взросления, пересмотр своих старых взглядов.
Он пожалеет о многом: «Жаль, что не играл в футбол, жаль, что летними вечерами не разгуливал под руку со Степановой над нашей Унчой, как другие ребята, жаль, что не успел толком прочитать "Войну и мир" Толстого, на которую у нас в госпитале гигантская очередь…» И сосед, прочитавший ему сцену гибели Пети Ростова, увидит, что «по лицу Устименки катились слёзы».
Но куда труднее для него слушать рассказы тоже попавшей в госпиталь Аглаи Петровны о тех, кто воюет и гибнет… «Он только стискивал свои большие ладони — одну другой, да покусывал губы, да всматривался в ещё не затемнённое окно, будто видел там нечто существенное. Он был изжёлта бледен, глаза его выражали горькое и мучительное недоумение». И совершенно убивает его неосторожно сказанное тёткой «А здесь я иждивенец войны»: «Тогда кто же я?» «Он смотрел на неё яростно-несчастным взглядом, и она внезапно поняла, что всё ею рассказанное он воспринял как упрёк своему смирению перед болезнью, а последняя её фраза об иждивенцах войны совершенно доконала его… Всё то, что она рассказала нынче, было для него не просто повествованием о страшных судьбах людей в фашистской оккупации, а обвинением его в бездействии, в сдаче на милость объективных обстоятельств, в том, что он так бешено ненавидел, — в вялости душ».
И снова – очень важные размышления о людях. «Ригорист и мучитель» задумывается о тех, которыми раньше пренебрегал: «А Валентина-Алевтина? Не подумал навестить её, забежать к ней на мгновение, ведь он бы был последним из этого мира! Брезговал?... Просто пренебрегал. Он главнее всех в этой жизни, его военная судьба решает успех всех сражений и битв. Прежде всего ему определиться, а остальное не имеет значения». Как многие честные люди, он винит себя и в том, что не сделал того, что, как ему кажется, мог бы сделать, хотя на самом деле действительно не мог. Вряд ли он действительно мог бы помочь Ганичеву, Огурцову… Но недаром третью часть своей трилогии Герман назовёт «Я отвечаю за всё» - тема эта, простите за избитое сравнение, красной нитью пройдёт через все книги.
И встаёт страшный для него вопрос: «Что же вы сделали, Устименко Владимир Афанасьевич, опытный, в сущности, хирург, для того, чтобы считать себя вправе смотреть людям в глаза?»
И начнётся новый этап пути… Не получив согласия врача на выписку из госпиталя, разрабатывает свой план, о помощи в осуществлении коего попросит соседа: «Это длинная работа. Не день и не два. И скучная. Ты мне будешь поставлять материал для анализов».
План удастся, хотя тревожиться Устименко будет до самого конца: «Да и боялся я, что меня загребут и засадят обратно, ушёл ведь твой племянник из госпиталя, что называется, "оставаясь под подозрением"».
А попав на фронт, вынужден будет доказывать своим начальницам (о которых, естественно, тоже речь будет потом), что он «не будущий Ионыч, не Остап Бендер и… порядочный человек», потому что ему «подстроили» «пакость с протекцией», из-за чего они сделали вывод о его стремлении «выжить»… И будет доказательство («относиться ко мне они стали чуть-чуть лучше. А может быть, и совсем хорошо, во всяком случае про Ионыча они больше не вспоминают») – история с операцией после извлечения из плеча раненого бойца неразорвавшейся мины: «Разорваться она может каждую минуту, колпачок у мины из пластмассы, одним словом хитрая штуковина. Мину или взрыватель надобно удалить, но тут одна хирургия бессильна, необходимо привлечь сапёра, и такого, чтобы был парень сообразительный». Всё проходит благополучно.
И если сначала старухи упрекают его за опоздание и приход в неподобающем виде («Вы не удосужились побриться. На вас жёваный китель, жёваный и пережёванный. И неужели вы не можете даже почистить ваши башмаки?»), то, выслушав рассказ о его «передряге», рассказанный «в очередной хвастливой, развязной, отвратительной, в общем не свойственной ему, но всё-таки в куриной истерике», хоть и не говорят громких слов («Да, капитан Устименко, тут не позовёшь охрану труда!»), но прощают и то, как отмечали событие («Я, тётка, твой любимый племянник, твой хороший пай-мальчик Володечка, упился, как последнее ничтожество. Не помню, что мы там галдели, на валунах, помню только, что я вместе со всеми пел "Раскинулось море широко", целовался с этими усатыми альбатросами, ходил вместе с ними к их командиру, потом их командир повёл меня к своему начальству, и там, как мне кажется, я почему-то дал торжественную клятву навечно остаться в кадрах Военно-морского флота»), и опоздание, и непорядок с формой.
И будет новый поворот в службе Владимира Устименко…
Если статья понравилась , голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Путеводитель по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь