Не родись красивой 2 - 11
Здесь были сотни чужих детей. Но в какой-то странной, страшной мере все они стали её детьми.
Каждый, кто хватался за её юбку. Каждый, кто спрашивал, где мама. Каждый, кто не помнил фамилии. Каждый, кто засыпал на полу, сжимая в кулаке корку хлеба.
Она шла по залу, поправляла одеяла, укрывала тонкие плечи, гладила горячие лбы. И где-то глубоко внутри, под усталостью, страхом и болью, жила одна мысль:
«Петя. Маша. Только бы вы были живы. Только бы кто-нибудь, если вас занесёт в такой поток, тоже накормил, укрыл, записал имя и не дал потеряться».
Эта мысль держала её крепче всякого приказа.
Ночью, когда очередная партия наконец уснула, Лёля вышла на крыльцо Дома культуры.
Никольск был тёмен. Свет берегли. Вдалеке, со стороны станции, иногда слышались крики, гудки, тяжёлый стук вагонов. Небо было низкое, душное, неспокойное.
Рядом на ступеньке сидела маленькая девочка в чужой большой кофте.
— Ты почему не спишь? — спросила Лёля.
— Боюсь.
— Чего?
— Что утром меня дальше повезут, а я не проснусь.
Лёля села рядом.
— Разбудят.
— Точно?
— Точно.
— Вы?
— Я.
Девочка подумала.
— А вы всех помните?
Лёля посмотрела на тёмный двор, на окна, за которыми спали дети, и ответила не сразу.
— Я стараюсь.
— Меня Вера зовут.
— Запомню, Вера.
Девочка придвинулась ближе и положила голову ей на плечо.
Лёля сидела неподвижно.
Двое суток без сна. Руки дрожат. В горле першит. Глаза закрываются сами собой. Где-то в Верхнем Логе её собственные дети. Где-то Кондрат. Где-то взрывы, которые гонят к ней всё новых и новых детей.
А на плече у неё спит маленькая Вера.
Лёля осторожно обняла её одной рукой и тихо сказала в темноту:
— Держимся, девочка. Иначе нельзя.
В бывшем Доме культуры время не шло — оно стонало, плакало, кашляло, звало маму, просило пить, требовало хлеба, вздрагивало от каждого дальнего гудка со станции.
И каждый раз, когда какой-нибудь ребёнок хватался за Лёлину руку и шептал: Тётенька, а мама придёт? - у неё внутри будто кто-то сжимал сердце.
Петя.
Маша.
Она не произносила их имён вслух. Боялась: скажет — и не выдержит. Разрыдается прямо посреди зала, где на неё смотрят десятки детских глаз. А ей нельзя было плакать. Нельзя было падать. Нельзя было даже устать по-настоящему, потому что стоило ей остановиться, как сразу кто-нибудь кричал:
— Ольга Ивановна! Там мальчик без памяти!
— Ольга Ивановна, опять привезли!
— Ольга Ивановна, эта девочка не помнит фамилии!
— Ольга Ивановна, куда класть грудных?
Ольга Ивановна.
Так её теперь звали все.
А внутри она оставалась Лёлей — той самой Лёлькой, которая когда-то смеялась громко, умела радоваться каждой мелочи, бегала по школьным коридорам, легко подхватывала Петю на руки, кружила Машу, спорила с Кондратом и верила, что любую беду можно одолеть, если не терять живости.
Теперь живость ушла. Осталась одна собранность.
Она похудела за эти дни так, что платье висело на ней. Под глазами залегли тёмные круги. Волосы выбивались из-под косынки, губы пересохли. Иногда, проходя мимо зеркала в бывшей гримёрной, она не сразу узнавала себя: лицо острое, глаза большие, как у больной, взгляд тревожный, всё время ищущий.
Но страшнее всего было не это.
Страшнее всего было то, что среди сотен чужих детей она всё время видела своих.
У мальчика с разбитой коленкой — Петькины серьёзные брови.
У девочки, которая не хотела отпускать чужую куклу, — Машин упрямый подбородок.
Один маленький мальчишка спал, подложив руку под щёку, точь-в-точь, как Петя в детстве. Лёля остановилась над ним, накрыла его старым пальто и вдруг почувствовала, как к горлу поднимается боль.
Сначала её спасала мысль: дети в Верхнем Логе. Не одни. С Николаем, с Ольгой, с родителями. Там дом, родные руки, огород, молоко, деревенский воздух. Там не станция, не давка, не этот нескончаемый поток сиротских лиц.
Она заставляла себя верить:
«Им там безопаснее. Там их любят».
Но потом пошли слухи.
Не сразу громкие — сначала шёпотом.
— Немец ближе.
— Никольск бомбили.
— У станции пожар был.
— Из соседних мест уже бегут.
А потом в небе появился гул.
Не тот далёкий, а низкий, тяжёлый, железный. Он шёл над городом, над крышей Дома культуры, над площадью, над станцией. Дети поднимали головы, кто-то начинал кричать раньше взрывов, потому что уже знал этот звук.
В одну из таких минут Лёля стояла у окна и смотрела, как на улице бегут люди. Она вдруг ясно поняла: ждать больше нельзя. Нужно срочно забирать детей. Она понимала, что не может бросить работу. За оставление места службы в военное время наказывали строго. Потом уже ни себе, ни детям помочь точно не сможешь.
В тот же день она, улучив момент, побежала искать Кондрата.
Сначала домой.
Квартира встретила её такой тишиной, что Лёля остановилась у порога. На крючке висела Машина маленькая кофта — жёлтая, с растянутыми рукавами. Лёля сняла её, прижала к лицу. Кофта уже не пахла Машей, только пылью и домом, но сердце всё равно болезненно дрогнуло.
— Машенька моя… — прошептала она.
На столе стояла кружка Кондрата. Рядом — нож, хлебные крошки. Всё такое обычное, домашнее, будто сейчас он войдёт, нахмурится и спросит: «Ты опять без обеда?»
Но Кондрата не было.
Она пошла к нему на работу.
В коридоре её остановили сразу.
— Кондрат Фролыч в отъезде.
— В каком отъезде? — спросила Лёля слишком резко. — Куда он уехал?
Мужчина за столом поднял на неё глаза. Смотрел спокойно, без злости. Но за этим взглядом была стена.
— По государственному делу.
— Когда вернётся?
— Не могу знать.
— Мне нужно срочно. У нас дети в Верхнем Логе. Никольск бомбят. Мне нужно с ним поговорить.
Он помолчал.
— Я не знаю, когда он вернется. Но вы можете оставить записку. Как приедет – ему передадут.
Лёля схватила карандаш. Рука дрожала так, что первые буквы вышли криво.
«Кондрат. Детей надо срочно забирать. Я в эвакопункте. Найди меня сразу».
Она остановилась.
Потом ниже, уже совсем мелко, добавила:
«Я боюсь».
И сама испугалась этой строчки. Не бомб, не немца, не дороги — этого признания. Она, которая всегда держалась бодро, вдруг написала Кондрату самое простое и самое беззащитное.
«Я боюсь».
Она ждала его день. Потом второй. Потом третий.
Каждый раз, когда в пункте кто-то говорил: «Ольга Ивановна, к вам пришли», сердце начинало прыгать где-то у горла.
Кондрат?
Но это оказывался сопровождающий с документами. Врач. Женщина из РОНО. Возчик. Мать, ищущая ребёнка. Чужой человек.
Кондрат не появлялся. И работа снова затягивала её, как в омут. Не успевали отправить одну партию детей, как прибывала другая. И опять принимали, осматривали, размещали, кормили.
Для новеньких ставили кровати в пустующем углу зрительного зала. Нужно было сделать все быстро. После всего пережитого, наконец, наевшись, дети ложились прямо на пол вповалку.
Лёля подняла с пола девочку лет пяти. Та спала, но, почувствовав чужие руки, вдруг вцепилась в неё с неожиданной силой.
— Мамочка… не уходи…
Лёля застыла.
Девочка была горячая, лёгкая, как тряпичная кукла. Лёля прижала её к себе, и на миг Дом культуры, война, списки, чужие фамилии исчезли. Осталось только детское тело у груди. Так Маша цеплялась за неё, когда болела. Так Петя, ещё маленький, однажды уснул у неё на руках в поезде.
— Не уйду, — прошептала Лёля, сама не зная, кому говорит — этой девочке или своей Маше, которая была сейчас не с ней. — Спи, родная. Я рядом.
Она уложила девочку на матрас, подоткнула под неё край старого одеяла и выпрямилась.
В глазах на секунду потемнело.
— Ольга Ивановна, сядьте, — сказала санитарка. — Вы же падаете.
— Некогда.
— Да вы сами без сна.
— Я потом.
— Когда потом?
Лёля хотела ответить, но в дверях появилась молоденькая помощница.
— Ольга Ивановна… к вам пришли.
Лёля резко обернулась. Сердце у неё ударило так сильно, что она пошатнулась.
Кондрат.
Она почти побежала по коридору. Зацепилась плечом за косяк, даже не почувствовала боли. В приёмной, у стены, стояла Зоя Семёновна.
Маленький узел в руке. Пыльное платье. Платок сбился, волосы выбились на висках. Лицо осунулось, стало серым, но глаза — живые, тревожные, материнские. Увидев Лёлю, губы её задрожали.
— Оленька…
Продолжение.