Рыбалка

Часть первая

Привет, это «Дарк Сейв Икс», и с вами снова ваш проводник в мир забытых тайн и тех историй, которые предпочитают не рассказывать по телевизору. Сегодня особенный выпуск. Я очень долго к нему готовился, и, честно говоря, до сих пор не могу поверить, что держу это в руках. Посмотрите сюда.

Камера медленно наезжает. В кадре крупным планом — красивые молодые руки с аккуратным маникюром, длинные пальцы, немного дрожащие от волнения. Они перелистывают пожелтевшие, хрупкие страницы. Кожаный переплет, потёртый на сгибах, выцветшие золотые буквы на корешке. Дневник. Настоящий, старый, пахнущий временем и… сыростью. Африканской сыростью.

Этот дневник я нашёл во время своего последнего путешествия. Я уже рассказывал вам, что люблю уходить от туристических троп, забираться в те места, куда обычный человек побоится сунуться. На этот раз я был в Африке, в регионе озёр. Там, в маленькой покинутой лачуге на берегу, почти съеденный термитами и временем, лежал он. Записи на немецком языке. Датированы 1977 годом.

Автор — девушка. Гретта.

Она, её парень и ещё трое друзей приехали из ФРГ в свадебное путешествие и на сафари. Они хотели дикой природы, настоящей Африки, свободы. Они её получили. Но не ту, о которой мечтали.

Итак, я начну читать. Я буду честен с вами: я перевёл это с помощью местного переводчика, но некоторые фрагменты я перевёл сам — я немного знаю язык. До конца не дочитал. Только вместе с вами!

День 1.

«Мы сделали это! Наконец-то мы здесь! Я завожу этот дневник, чтобы запечатлеть каждое мгновение. Я хочу, чтобы мои внуки когда-нибудь прочитали эти строки и поняли, какой невероятной была эта поездка. Это мой первый день в Африке, и я чувствую, что сердце сейчас выпрыгнет из груди.

Мы впятером — я, Ганс, мой жених (ах, как я люблю называть его так!), его друг Клаус с женой Эльзой и мой брат Фридрих. Мы взяли машину напрокат в Найроби, и теперь едем на северо-запад. Цель — небольшой посёлок на берегу озера. Говорят, там лучшая рыбалка во всей Восточной Африке. Мы сняли лодки, наняли местного проводника, хотя он почти не говорит по-английски, только на суахили и ломаном немецком — колониальное наследие.

Природа здесь безумная. Она не просто красивая — она какая-то… первозданная. Огромные баобабы, как исполинские стражи. Ветви акаций, под которыми спят львы. Мы видели стаю слонов! Они переходили дорогу, и мы стояли, затаив дыхание. Ганс сказал, что это лучшее, что он видел в жизни. Я согласна. Но есть в этой красоте что-то ещё. Что-то дикое, необузданное. Местные жители смотрят на нас настороженно. В их глазах нет той приветливости, которую я ожидала. Они смотрят сквозь тебя. Или внутрь тебя. Или в тою сумку.

Посёлок, куда мы направляемся, называется Мвангана. Он стоит на берегу озера, окружённый густыми зарослями. По карте, здесь около тридцати домов, может, полторы сотни жителей. Есть гостиница — несколько бунгало, крошечная больница и пост военных. Военных! Представляете? Мне это кажется странным. Зачем в такой глуши военные? Ганс говорит, что в сейчас в этих странах неспокойно, это нормально. Наверное, он прав. Я редко смотрю новсоти по телевизору и далека от политики.

В гостинице пахнет машинным маслом, гнилой древесиной и ещё чем-то сладковатым. Мне этот запах не нравится. Он липнет к коже. Ганс смеётся, говорит, что я слишком впечатлительная. Наверное, так и есть. Завтра мы отправляемся на ночную рыбалку. Я волнуюсь. Мне кажется, или небо здесь слишком низкое?»

День 2.

«Вечер. Я пишу при свете керосиновой лампы — электричество здесь дают только на пару часов. Меня трясёт. Не от холода, от страха и возбуждения одновременно.

Сегодня должна была быть ночная рыбалка. Мы готовились весь день. Клаус и Эльза, кажется, были в восторге. Фридрих шутил, что поймает самого большого сома в озере. Ганс обнял меня и сказал, что я самая красивая девушка в Африке. Но я осталась на берегу. Меня мучает морская болезнь. Если лодка качается, меня выворачивает наизнанку. Я решила, что лучше посижу в гостинице, запишу свои впечатления и встречу их на рассвете с горячим кофе.

Пошла на берег,

Они отплыли на двух лодках. Одна — большая, моторная, с двумя местными рыбаками. Вторая — поменьше, вёсельная (Ганс хотел романтики), но тоже большая. Я стояла на причале и махала им рукой, пока они не превратились в маленькие точки на глади воды. Вода была чёрной, как нефть. Лишь вдали, на горизонте, закат догорал кроваво-красными полосами.

Посёлок маленький. Я решила прогуляться. Вокруг — тишина, непривычная для вечера. Обычно в африканских деревнях слышны барабаны, песни, смех детей. Здесь было тихо. Слышно было, как мухи жужжат.

Я зашла в единственный местный бар — глинобитную хижину с жестяной крышей. Там сидели трое мужчин. Они играли в какую-то настольную игру. Когда я вошла, они замолчали и уставились на меня. У них были странные глаза. Очень светлые, почти белые, как у альбиносов, хотя кожа была тёмной. Я улыбнулась, заказала кофе. Мне принесли мутную жидкость в глиняной кружке. Я сделала глоток — это было что-то отдаленно похожее на кофе. Привкус металла. Горького шоколада и тины. Я оставила деньги и ушла. Мужчины проводили меня взглядом до самой двери.

Я вернулась в гостиницу. Было около одиннадцати вечера. На небе не было ни облачка. Звёзды здесь огромные, но не такие, как дома. Они какие-то… круглые, объёмные.

Я вышла на крыльцо. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громом. Я смотрела на озеро. Лодок не было видно. И тут я подняла голову. Над горизонтом, прямо над озером, висели шары. Светящиеся. Их было три. Они не двигались, просто висели. Потом один резко ушёл влево, потом вверх, потом вниз — зигзагом. Так не летают самолёты. Так не летают птицы. Они двигались, словно их тянули за невидимые нити, ускоряясь и замирая. Я смотрела на них, наверное, десять минут. А потом раздался гул.

Истребитель. Реактивный. Он прошёл низко над озером, через несколько секунд я увидела, как он пересёк горизонт в том направлении, где висели шары. Взрыва не было. Шары исчезли. Истребитель улетел.

В посёлке началась суета. Я слышала крики на суахили, хлопанье дверей. Зажглись фары машины на посту военных. Мы попыталась связаться по рации с лодками — молчание. Рация молчала. Только шипение и треск. Никто не ответил. Сейчас три часа ночи. Лодки не вышли на связь. Я одна в гостинице. Мне страшно. Ганс, пожалуйста, вернись…»

День 3.

«Утро. Сегодня — третий день. Солнце встало, но для меня мир изменился. Он стал серым.

На рассвете местные военные и рыбаки снарядили два катера. Они ушли на поиски. Я рвалась с ними, но меня не взяли. Сказали, что женщинам нельзя. Я сидела на причале и смотрела на воду. Вода была неестественно спокойной. Гладкая, как зеркало. Озеро дышало утренним туманом. Ни волны.

Час ожидания. Два. Я не могла усидеть на месте. Я ходила по берегу взад-вперёд, собирала ракушки, смотрела на небо — не появятся ли снова те шары. Небо было чистым, голубым. Горизонт — ровная линия.

Катера вернулись через три часа. Я побежала к причалу. Они были пусты. Результаты поисков — ноль. Ни лодок, ни людей. Никаких следов. Они исчезли. Просто исчезли. Озеро большое, но рыбаки знают каждую бухту, каждый островок. Говорят, там нет течений, которые могли бы унести лодки далеко. Они просто… растворились.

По радиосвязи сообщили в ближайший город. В полицию. В полиции ответили, что пришлют команду с поисковой группой через два дня. Два дня! Здесь на весь поселок один телефон, остальное — только радио. А телефонная линия, по которой можно позвонить в Европу, есть только на почте в городе, и она работает с перебоями.

Я сижу в своей комнате и не знаю, что делать. Меня трясёт. Я пытаюсь не паниковать. Пишу эти строки, чтобы не сойти с ума. Друзья пропали. Мой жених пропал. Это кошмар. Я чувствую, что это как-то связано с теми шарами. С тем истребителем. Что происходит в этом проклятом месте?»

День 4.

«Я не могу связаться с Европой. Просила по радиосвязи. Чтобы из города позвонили. Линия жуткая. Оператор говорит на ломаном английском, что линии повреждены, идёт буря. Но на небе ни облачка!

Сегодня — день четвёртый. Утро. Я плохо спала. Мне снились сны, в которых я падаю в чёрную воду, а из глубины всплывают светящиеся лица.

В шесть утра я услышала крик. Это была местная женщина. Она стирала бельё на берегу и вдруг закричала. Я выбежала на крыльцо. На горизонте, там, где исчезли лодки, появились две точки. Они приближались.

Это были они. Наши лодки.

Я побежала к причалу. Сердце колотилось от радости. Они вернулись! Но чем ближе подплывали лодки, тем сильнее в мою душу заползал холод. Лодки были те же — я узнала синюю полосу на борту и белую надстройку. Но они выглядели… старыми. Краска облупилась, на металле появилась ржавчина, борта были в каких-то бурых пятнах. Как будто лодки пролежали на дне сто лет, их подняли, но не мыли. На палубе никого не было видно.

Их встретил катер военных. Лодки не отвечали на радио. Они просто плыли вперёд, медленно, как призраки. Когда их пришвартовали к причалу, я подбежала. И то, что я увидела, останется со мной навсегда.

На борту лежали люди. Лишь один старик, полусидя из местных, видимо управлял лодкой. Но это были не мои друзья, не Ганс. Это были старики. Самые старые люди, которых я когда-либо видела. Их кожа была коричневой, почти чёрной от солнца, вся в морщинах, как кора старого дерева. Глаза у них были мутные, бельма застилали зрачки. Волосы — белые, редкие или выпавшие совсем. Они лежали вповалку, как мешки с костями, и тихо стонали.

На одном из них была рубашка Клауса. Я узнала её — клетчатая, с пятном от красного вина, которое он пролил за обедом. На другом — шорты Фридриха. И тут я увидела лицо, которое показалось мне смутно знакомым. Сморщенное, с выпирающими скулами, беззубым ртом. Этот старик смотрел на меня и тянул ко мне руку. Он пытался что-то сказать, но из его горла вырывался только хрип и бульканье.

И тут я поняла. Это Ганс. Мой Ганс. Ему двадцать восемь лет, у него крепкое тело и ясные глаза. Но этот старик смотрел на меня с той же любовью, с той же тоской. Я упала на колени, меня вырвало.

В лодке были пропавшие. Все — глубокие, абсолютные старцы. Мой брат, мой жених, наши друзья… Они состарились за одну ночь на шестьдесят-семьдесят лет. Я не знаю, что это. Я не хочу знать.

На берегу уже собралась толпа. Женщины плакали. Военные оцепили причал. Стариков перенесли в тень на носилках. Один умер сразу, когда его сняли с лодки. Его лицо было спокойным, как у младенца. Я смотрела на Ганса. Он, кажется, меня не узнавал. Он просто смотрел сквозь меня в пустоту, и его рот беззвучно открывался и закрывался, как у рыбы.

День 5.

Сегодня — пятый день. Нас изолировали. В посёлок прибыли военные и полиция из города. С ними — врачи европейского вида. Видимо, из миссии. Они в защитных костюмах.

Стариков поместили в местной больнице, но мест там не хватило. Часть пришлось положить в соседнем доме. В живых осталось только двое: Ганс и ещё один человек. Остальные умерли. Они умирали как мухи — их сердца не выдерживали. Так мне сказала горничная.

Врачи запретили мне общаться с местными. Меня заперли в гостинице. Мне приносят еду. Говорят, что телефонная связь не работает. Что в город ушла машина, но когда она вернётся — неизвестно. Я не могу позвонить, не могу никому рассказать.

Я сижу на кровати и смотрю на дневник. Я решила записывать всё. Кто-то должен узнать правду. Даже если это будет моя последняя запись. Что случилось с ними на озере? Где время? Я боюсь за себя. Я боюсь, что сегодня ночью я тоже посмотрю в окно и увижу эти шары. И что тогда будет со мной?

Блогер медленно закрывает дневник. Пальцы его дрожат, он проводит рукой по лицу.

— На этом я вынужден прерваться, друзья. Дневник на этом не заканчивается. Дальше там есть ещё страницы, но текст становится странным. Почерк меняется… кажется, что его писала не Гретта. Но это — завтра.

Ставьте лайки, подписывайтесь. Пишите комментарии. Очень жду. До встречи, «Дарк Сейв Икс» был с вами.

Экран гаснет.

Часть вторая

На экране — черный фон. Никакого изображения блогера. Только его голос — глухой, усталый, с металлическим оттенком, будто он говорит через сжатые зубы. Слышно, как он откашливается, как шуршат страницы.

— С вами снова «Дарк Сейв Икс». Я обещал продолжение. И я его записал. У меня проблемы с камерой, но ждать нет времени. Ведь Вы в нетерпении! Не спрашивайте почему. Просто… поверьте, так лучше. Я буду читать дальше. Дневник Гретты. И с каждым днём ее повествования текст становится страшнее. Буквы пляшут, строки съезжают, а чернила будто выцветают прямо на глазах. Начинается шестой день.

День 6.

«Я проснулась от собственного крика.

Сначала я не поняла, что случилось. Солнце пробивалось сквозь щели в ставнях, пыль танцевала в лучах. Всё было как обычно. Но что-то было не так. Я попыталась потереть глаза — и почувствовала, что кожа на руке сухая, шершавая. Я поднесла ладонь к лицу и замерла.

Мои руки. Они были… не моими. Кожа на тыльной стороне ладони стала тонкой, как пергамент, пронизанная сетью синих вен. Пальцы, которые ещё вчера были гладкими и молодыми, теперь выглядели узловатыми, суставы несколько выпирали, как старческие коряги. Я смотрела на них и не узнавала. Это были руки моей бабушки.

Я сползла с кровати. Ноги подкашивались. Я подошла к мутному зеркалу, что висело на стене. И закричала.

Из зеркала на меня смотрела женщина лет сорока пяти. У неё были мои глаза, но вокруг них расползлась сетка морщин, как трещины на старой фарфоровой чашке. Щёки обвисли, нос заострился, губы побледнели и истончились. Волосы, которые ещё утром были густыми и золотистыми, теперь поседели у корней и сделались сухими.

Я закричала снова. Я бью кулаками в дверь, царапаю её, пытаюсь выбить. Замок крепкий, но я не сдаюсь. Я кричала: „Помогите! Выпустите меня! Что вы со мной сделали?!“ Никто не отвечал. Только где-то в коридоре эхом разнеслась моя собственная истерика.

Я упала на пол, обхватив голову руками. Я плакала навзрыд, как ребёнок. Страх душил меня. Я чувствовала, как время пожирает меня изнутри. Я чувствовала, как умираю — медленно, неумолимо.

Вечер… я обессилела. Я сидела на кровати, тупо глядя в стену. Дверь открылась без стука. В комнату вошёл человек в защитном костюме. Белый комбинезон, перчатки, респиратор с тёмным стеклом. Он был похож на пришельца. На бездушную машину. Он держал в руках планшет и молча, смотрел на меня через это чёрное стекло.

— Фрау Гретта? — спросил он. Голос был приглушён, но я расслышала акцент. Не местный, скорее, восточноевропейский. — Добрый день! Я из организации „Красный Крест“. Я здесь, чтобы помочь вам.

Я засмеялась. Смех вышел хриплым, как у старой курильщицы.

— Помочь? Посмотрите на меня! Что вы сделали с нами? Что это за место?!

Он не ответил. Он что-то записал в планшете, потом подошёл ближе, осмотрел мои руки, заглянул в глаза через небольшой фонарик. Я не сопротивлялась. Мне было всё равно.

— Мы работаем над решением, — сказал он. — Вам нужно сохранять спокойствие. Не выходите из комнаты. Я возьму в вас кровь на анализ.

Он взял кровь. Он ушёл. Дверь захлопнулась, и ключ снова повернулся в замке. Я осталась одна. В темноте. В тишине. В своём стареющем теле».

Сейчас сижу, пишу и плачу.

День 7.

«Сегодня доктор пришёл снова. Он поставил на стол тарелку с какой-то кашей и стакан воды. Я смотрела на еду без аппетита. Желудок сжимался от страха.

— Что происходит? — спросила я. — Я имею право знать.

Он сел на стул напротив. Скрестил руки в белых перчатках. Некоторое время молчал, потом заговорил:

— То, что вы видите, фрау Гретта, — это неизвестное заболевание. Оно называется прогерия. Ускоренное старение. В мировой медицине описано всего несколько случаев. Это редчайшая генетическая мутация, при которой организм стареет в семь-десять раз быстрее нормы.

— Но я не рождалась с этим! — перебила я. — Я была здорова! Ещё пару дней назад я была молодой!

Он замолчал. Его дыхание через респиратор стало тяжёлым.

— Мы полагаем, — сказал он медленно, — что это не врождённая форма. Это нечто иное. Возможно, инфекция. Или радиационное воздействие. Или то, чего мы пока не понимаем. В посёлке уже зафиксировано двадцать семь случаев. Все с одними и теми же симптомами. Ускоренное старение. Все пациенты теряют до десяти лет жизни за одну ночь.

Я смотрела на свои руки. Они дрожали.

— И что вы делаете? — прошептала я.

— Мы ищем источник. Изолируем пациентов. И ждём специалистов из столицы. — Он встал. — Я приду завтра. Пожалуйста, пейте воду. Вам нужно поддерживать организм.

Он ушёл. А я осталась сидеть, глядя в пустоту. Заболевание. Прогерия. Я умираю. Я умираю за неделю. И никто не может мне помочь».

Сижу и пишу сейчас, а стоит ли?

День 8.

Сегодня был ужасный день дневник.

«Я проснулась — и не узнала своё тело.

Попытка встать с кровати заняла у меня минуту. Суставы болели, ныли, отказывались слушаться. Колени хрустели, спина не разгибалась. Я подошла к зеркалу — и отшатнулась.

На меня смотрела пожилая женщина. Морщины избороздили лоб, щёки, шею. Веки нависли над глазами, почти закрывая их. Грудь обвисла, превратившись в два пустых мешочка. Волосы стали полностью седыми, редкими, безжизненными. Я открыла рот, чтобы закричать — и увидела, что зубы пожелтели. Язык был сухим, как наждак.

Мне было двадцать восемь лет. Но я выглядела на шестьдесят пять. За одну ночь я постарела ещё больше…

Зрение резко упало. Предметы расплывались, мне приходилось щуриться, чтобы разглядеть их. Я с трудом сейчас вижу буквы. Которые пишу в дневнике. Слух тоже ухудшился: звуки стали глухими, как через вату. Я слышу собственное сердце — оно бъется неровно, с перебоями, как старый мотор.

Я упала на колени. Я молилась. Впервые в жизни я молилась Богу, в которого не верила. Я просила его забрать меня. Забрать быстрее. Я не хотела мучиться. Я не хотела видеть, как превращаюсь в скелет.

Пришёл доктор. Сегодня его шаги были медленнее. Он с неспеша подошёл к столу и сел. Я заметила, что он сгорблен, хотя раньше держался прямо.

— У вас ухудшение, — сказал он. — Но есть новости, и они плохие.

— Что может быть хуже? — прошептала я севшим голосом.

— За ночь умерло тридцать процентов населения посёлка. Умерли от старости. Все, кто старше сорока лет, погибли. Дети и подростки пока держатся, но и у них появляются признаки заболевания. Посёлок полностью оцеплен. Никто не может войти или выйти. Связь с внешним миром прервана.

Я смотрела на него сквозь пелену слёз.

— Тридцать процентов… — повторила я. — Это сколько человек?

— Мы работаем, — сказал он. — Но пока… — он развёл руками. — Мне жаль, фрау Гретта.

Он ушёл, прихрамывая. Я впервые заметила, что он хромает.

Я осталась одна. Я взяла дневник. И поняла, что возможно это моё последнее послание. Моим родителям. Моим братьям. Гансу.

Мой дорогой Ганс. Я не знаю, жив ли ты ещё. Я видела, как ты превратился в старика. Я видела, как ты умирал на причале. Но я всё равно люблю тебя. Я люблю маму и папу. Я люблю Фридриха. Я люблю всех, кто ждёт меня дома. Но я никогда вас больше не увижу. Я останусь здесь. В этой чёртовой Африке. В этом проклятом месте.

Прощайте».

День 9.

«Я еле встала сегодня. Тело больше не слушается. Оно стало чужим. Оно стало тяжёлым, неповоротливым, старым. Мне на вид уже лет семьдесят пять. Я чувствую каждый свой орган. Слышу, как они сдаются один за другим.

Я услышала выстрелы. Сначала один, потом три, потом очередь. Они доносились с окраины посёлка, из-за гостиницы. Я подползла к двери и застучала кулаком — но это был уже не удар, а слабый шорох. Я кричала, но голос превратился в хрип.

Никто не открыл.

Я ждала. Часы тянулись бесконечно. Солнце поднялось к зениту, начало палить, и в комнате стало душно. Потом дверь открылась.

Это снова был доктор. Но сегодня он двигался ещё медленнее. Он вошёл, опираясь на стену, и я услышала, как он тяжело дышит.

— Я принёс вам воды, — сказал он, но голос его сорвался.

Он поставил стакан на стол и вдруг начал снимать шлем. Я смотрела на него с ужасом. Застёжки щёлкнули, и он стянул респиратор. Под ним было лицо старика. Глубокие морщины, запавшие глаза, тонкие губы, редкие седые волосы. Ему было не меньше восьмидесяти.

— Доктор… — прошептала я. — Вы…

— Меня зовут Эмильян, — сказал он. — Мне тридцать шесть лет. Я приехал сюда три дня назад. Теперь я выгляжу так. Вчера я потерял зрение на левый глаз. Сегодня у меня начали выпадать зубы. Я считаю каждый час. Скоро я умру.

Он сел на край кровати, и я увидела, что у него слезяться глаза.

— Никаких хороших новостей нет, — продолжал он. — Завтра должны прилететь из ВОЗ. Но я не знаю, успеют ли они. Рация молчит. Посёлок… он умирает. Все умирают. Вы слышали выстрелы? Это военные. Они стреляли в тех, кто пытался убежать. Они боятся, что болезнь выйдет за пределы.

Я взяла его за руку. Она была холодной, костлявой.

— Эмильян… — сказала я. — Спасибо, что пришли.

Он кивнул, надел шлем и ушёл, шатаясь. Я осталась одна. И я пишу это уже не для истории. Я пишу это, чтобы не сойти с ума.

Мои руки теперь похожи на птичьи лапы. Кожа обтягивает кости. Ногти пожелтели, стали толстыми и слоятся. Я больше не похожа на человека. Я — тень человека. Я — его старая, изношенная версия.

Я хочу домой. Я хочу к маме. Я больше никогда не увижу Германию, не увижу дождь, не услышу уличный шум. Я умру здесь, в этой пыльной комнате, одна, в окружении чужих людей и собственного разлагающегося тела.

Я проклинаю тот день, когда мы решили поехать на это Сафари. Проклинаю Ганса! Проклинаю себя за то, что осталась на берегу.

Если вы читаете это, пожалуйста, не приезжайте сюда. Никогда. Это место — ловушка. Оно крадёт время. Оно высасывает жизнь. Оно убивает медленно, мучительно, день за днём.

Я люблю вас. Прощайте».

День 10.

«Я проснулась на рассвете. Не от будильника, не от голоса. От одышки. Я не могла вдохнуть. Грудь сдавило, как будто на неё положили камень. Я хватала ртом воздух, но он не шёл. Казалось, я задыхаюсь в пустоте.

Я попыталась встать. Это было самое трудное, что я делала в жизни. Руки дрожали, ноги подкашивались, суставы выли от боли. В глазах стояла пелена — я почти ничего не видела. Звуки доносились приглушённо, как из-под воды. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота.

Я нашла опору — метлу, стоящую у двери. Я взяла её и, опираясь, как костыль, сделала шаг. Потом ещё один. Мне казалось, что я иду по дну океана, преодолевая чудовищное давление.

Дверь была не заперта. Я толкнула её плечом, и она открылась.

Коридор был пуст. Я вышла на крыльцо. Посёлок был мёртв. Тихо. Ни людей, ни звуков. Только ветер носил пыль по улице. На площади, перед кирпичным зданием, я увидела военные палатки, машины, брошенные с распахнутыми дверями.

Я побрела туда. Каждый шаг отдавался болью в спине, в ногах, в груди. Я заглянула в палатку.

Там лежали они. Мёртвые. Все, кого я видела, были стариками. Сморщенные, высохшие мумии, завёрнутые в одежду. Некоторые сидели, прислонившись к столбам, с открытыми глазами, полными белого молока.

Я закричала. Но крик превратился в хрип.

Из-за угла выбежал солдат. Он был относительно молод. Наверное, ему было лет шестьдесят. Он посмотрел на меня, закричал что-то на своём языке, развернулся и побежал по дороге, прочь из посёлка.

Через пять минут я услышала выстрелы. Три сухих хлопка. А потом — тишина.

Я упала на колени. Сердце билось где-то в горле, с перебоями. Жар заливал тело, пот ручьями стекал по лицу, но внутри мне было холодно. Пусто.

Я сижу на земле, прислонившись к стене. Я пишу эти строки, еле держа ручку дрожащими пальцами. Буквы расползаются, я их почти не вижу. Пишу на ощупь. Потому что знаю: это конец.

Моё сердце сжимается. Грудь разрывает боль. Я хочу вдохнуть — но лёгкие не слушаются.

Прощайте. Прощайте, мама, папа. Прощай, Ганс. Прощай, Германия. Я люблю вас. Я всех люблю.

Прощайте…»

Резкий звук закрываемой книги.

Голос блогера звучит глухо, с трудом.

— Дневник закончен. Последняя страница обрывается. Больше записей нет.

На экране, наконец, появляется изображение. Крупный план. Молодые руки, которые листали дневник в начале… теперь они другие. Пальцы морщинистые, жёлтые, костяшки выпирают. Кожа обтягивает кости, как пергамент. Человек за кадром смотрит на свои руки и начинает мелко дрожать.

— Я нашёл этот дневник в лодке. Я трогал его. Я вдыхал эту пыль. — Голос срывается. — Я думал, это просто старая книга… Я не знал… Я не знал…

Изображение начинает рябить, камера дёргается. Слышен кашель. Глубокий, старческий кашель.

— Мне нужно… мне нужно прерваться… Я… я чувствую… — Голос становится тише, затем переходит в шёпот. — Она написала правду. Вы теперь тоже знаете правду. Нужно прекратить это.

Пауза. Картинка замирает, затем слышен звук чиркающей зажигалки, и треск. Всполохи желтого цвета. Становиться видно. Что это огонь. Он все ярче и ярче.

Экран гаснет. Чёрный фон. Тишина…