Анна Сергеевна смотрела на дорогу и заставляла себя думать о деле.
Здание нашла удачное. Недорогое, расположено хорошо, люди в том городке готовы работать за скромные деньги. Все бумаги подписаны. Можно было радоваться.
Но что-то сидело внутри холодным комком и не давало покоя.
Всё из-за той бабули на выходе из здания.
Анна сразу узнала её. Та самая женщина, у которой она жила тридцать лет назад. Та, которая принимала роды. Та, которую Анна вычеркнула из памяти так давно, что почти поверила: ничего этого не было.
Бабуля её не узнала. Посмотрела мимо и пошла дальше.
Анна выдохнула. Прошла к машине, завела мотор.
Просто совпадение, сказала она себе. Просто так вышло.
То, о чём не говорят вслух
Тридцать лет назад Аня была молодой и глупой.
Познакомилась на вечеринке с парнем. Там собиралась золотая молодёжь, и как он туда попал, было непонятно. Хвостиком за ней ходил. Она и не гнала особо. Пока не узнала, что у него ни кола ни двора.
Отец, Евгений Семёнович, крупный человек с положением и репутацией, никогда бы не принял такого. Никаким чувствам не было места там, где папа этих чувств не поймёт.
А потом оказалось, что уже поздно что-то решать.
Пришлось признаться отцу. То, что началось после, было не просто бурей. Это было светопреставление.
Аню увезли в глухую деревню, поселили у незнакомой женщины. Велели сидеть тихо до самых родов. Она боялась спросить что-либо. Гуляла у дома, читала книги, ждала.
Ребёнок родился мёртвым.
Сама Аня тоже едва выжила. Та женщина потом говорила, что если бы знала, ни за что бы не взялась. Через три дня Аню увезли в городскую больницу. Врач за хорошие деньги вписал в карту какую-то болезнь.
Всё.
Жизнь пошла дальше. Анна впряглась в работу, постепенно отодвинула отца и встала во главе семейного бизнеса. Семейное дело увеличила в разы. Замуж так и не вышла. Как-то не вышло.
Воспоминания существовали где-то на дне, но наружу им она не давала выходить. Просто сказала себе однажды: ничего не было. И всё.
Почти поверила.
Девочка у дороги
Дорога домой шла мимо трассы, и Анна заметила на обочине маленький стихийный рынок.
Такие рынки часто встречались вдоль дороги там, где рядом были деревни. Местные продавали молоко, овощи, сметану в баночках. Анна любила такое. Отец тоже в последнее время всё больше говорил про натуральное, без химии.
Припарковалась, вышла, потянулась.
Выглядела хорошо. В сорок девять никак не больше тридцати пяти.
На пятачке чего только не было. Женщины наперебой зазывали, каждая тянула к своему прилавку. Чуть поодаль лысый мужик азартно торговался, явно получая от процесса удовольствие.
И тут краем глаза Анна заметила девочку.
Лет девяти, не больше. Стояла чуть в стороне. Тоже продавала молочку, но не кричала, не зазывала, просто сидела молча. Баночки у неё стояли аккуратно, накрытые веточками от солнца, всё чистое и красиво разложенное.
Анна подумала, что с такими горластыми соседями этот ребёнок вряд ли что-то продаст.
Подошла. Улыбнулась.
— Ну что у тебя вкусного?
Девочка вздрогнула, вскочила.
— Ой, здравствуйте! Вот, смотрите...
И начала рассказывать. Толково, со знанием дела. Про каждую баночку, про молоко, про сметану. Анна даже заслушалась.
— Погоди. Откуда ты столько знаешь?
— Мама рассказывает.
— А как же мама тебя одну отпускает?
Девочка чуть нахмурилась, серьёзно так.
— Мама не может. Но вы не подумайте. Я хорошо считаю. Я вас не обману.
Анна рассмеялась.
— Да меня-то ладно. Ты себя главное не обмани. Давай мне вот это и вот это.
Она протянула деньги. И замерла.
Кулон
На шее у девочки блеснул кулон.
Золотой. Дорогой. Совсем не подходящий к старенькому платью и худенькой шейке.
Анна смотрела на него и не могла пошевелиться.
Она сама придумывала этот кулон. На восемнадцатилетие, себе в подарок. Он был один такой на свете, она это знала точно. И потеряла его там, у той женщины в деревне, когда рожала. Тогда было не до кулона. А потом возвращаться туда не хотелось, да и уверенности не было, где именно потеряла.
Деньги выпали из разжавшейся руки, упали между баночками.
Анна не заметила.
— Что с вами? Вам плохо?
Она уже не слышала. Захлопнула дверь машины и рванула с места. Чуть не въехала во встречный автомобиль, получила несколько гневных гудков в спину, вдавила педаль в пол.
Сначала та бабуля. Теперь девочка с её кулоном.
Что вообще происходит?
Скучно жить
Дома отец смотрел на неё внимательно.
— Что с тобой? На работе что-то?
— Всё хорошо, пап, не волнуйся.
— Я не волнуюсь. Мне теперь ничего не надо. Помру и всё.
— Пап, ну зачем ты так...
Анна из последних сил сдерживалась. Хотелось покричать, расплакаться, как обычная женщина, а не как железный робот.
Евгений Семёнович смотрел на неё долго.
— Аня, я же вижу. Случилось что-то. Расскажи.
Она осторожно присела на краешек дивана.
— Да, день сегодня странный, пап. В том городке встретила ту самую женщину. Ну, у которой я жила тогда.
— Шантажирует?
— Нет. Она меня даже не узнала. Старенькая совсем.
— Тогда чего переживаешь?
— Это не всё. Остановилась на трассе, хотела купить деревенского. Там девочка торговала, бедненькая, скромная. А у неё на шее мой кулон. Тот, который я потеряла там.
Отец отвернулся от неё.
Долго молчал. Потом глухо сказал:
— Ты родня её, наверное.
Анна уставилась на него.
— Тебе плохо, пап?
Он повернулся. Лицо у него было странным.
— Плохо. Очень плохо. С каждым годом всё хуже.
— Я не понимаю, почему ты так расстраиваешься из-за этого...
— Анечка. Я очень виноват перед тобой. Хотел рассказать. Много раз хотел. Но с каждым годом делать это становилось всё труднее.
Руки у Анны задрожали.
Она не хотела слушать. Хотелось зажать уши и уйти.
— Тогда я думал, что если устранить помеху, путь дальше будет ровным. Не думал, что эта помеха ляжет на душу камнем и будет давить всю жизнь.
Пауза.
— Твоя дочь не умерла.
Твоя дочь не умерла
Анна не сразу поняла, что он сказал.
— Её отдали одной женщине. Та должна была отнести в дом малютки. Что было дальше, я не знаю. Но думаю, что девочка на дороге имеет к этой истории какое-то отношение. Учитывая её возраст, она вполне может быть твоей внучкой.
В глазах потемнело.
Последнее, что услышала Анна, прежде чем всё поплыло:
— Дочь, я же думал, так лучше будет.
Зелёный домик
Выяснить, где живёт девочка, оказалось несложно.
Торговки на рынке охотно рассказали. Катенька живёт с мамой. Мама очень болеет, но тянет хозяйство, потому что в деревне другой работы нет. Отец давно ушёл к другой, оставил кредиты и был таков. А мама Катина из детского дома, но девка хорошая, добрая, умная. Просто не повезло в жизни.
Объяснили, как проехать.
Анна ехала медленно. С каждым метром становилось страшнее.
Небольшой домик, выкрашенный зелёной краской. Занавеска колыхнулась. Вышла Катя, долго смотрела на машину, что-то крикнула в дом.
Из двери появилась молодая женщина.
Очень худая. Почти прозрачная. И очень похожая на Анну.
Анна вышла из машины. Ноги почти не слушались.
— Здравствуйте. Катя сказала, вы забыли пакет с покупками. Я сейчас соберу всё свежее, подождите немного.
— Здравствуйте. Не нужно. Я к вам.
Анна не знала, что говорить. Не понимала, что делать. Просто опустилась на колени прямо во дворе, в пыль.
— Прости меня. Прости. Мне сказали, что ты умерла.
Молодая женщина ахнула. Катя заплакала и схватила Анну за руку.
— Вставайте, вставайте...
За столом
Через несколько минут они сидели в доме.
Анна рассказывала всё. Про вечеринку, про отца, про деревню, про женщину, которая принимала роды. Про то, что ей сказали: ребёнок не выжил. Про то, что она верила в это тридцать лет, потому что хотела верить.
Договорила. Замолчала.
— Мамочка...
Анна вскинулась.
Ева медленно оседала со стула. Катя закричала. Анна схватилась за телефон.
В больнице
Они с Катей сидели у кабинета. Девочка дрожала, и Анна прижала её к себе.
— Не переживай. Всё будет хорошо.
— Давно мама болеет. Соседка говорила, надо деньги искать, иначе я сиротой останусь.
Катя всхлипнула.
Дверь открылась. Усталый доктор пригласил Анну зайти.
— Вы кто Еве Владимировне? Родственница?
— Да.
— Я неоднократно говорил ей, что любая потеря сознания может стать последней. Нужно лечиться. Лучше всего операция, но это деньги немалые. Хотя бы поддерживать себя нужно. Хозяйство дороже здоровья?
— Мы согласны на операцию.
Врач запнулся.
— Вы даже не спросили, сколько стоит.
— Неважно, сколько стоит.
Мужчина снял очки, снова надел их.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
В палате
Ева лежала белее простыни.
— Вы сможете пока взять Катю? Я постараюсь уйти как можно быстрее.
— Никто никуда не уходит. Ева, тебя ждёт операция.
— Вы что? Вы просто не знаете, сколько это стоит.
— Мне всё равно.
Анна помолчала. Потом сказала тихо:
— И ещё. Если ты не сможешь меня простить, меня и отца, то мы поймём. Не думай, что я оплачиваю операцию только ради этого. Катенька поживёт у нас. Не переживай. Просто позволь мне сделать хотя бы частичку того, чего я тебя лишила. Хотя бы немного позаботиться о тебе.
Ева смотрела на неё долго. Очень долго.
Потом закрыла глаза.
Слеза скатилась по виску и ушла в белую подушку.
Через полгода
Ева восстановилась.
Вернулась с последней реабилитации и вместе с Катей переехала к ним в дом.
Евгений Семёнович, старый, больной, с тараканами в голове, которые когда-то загнали всех в этот ад, каждое утро теперь выходил на кухню раньше всех. Ставил чайник. Ждал, пока Катя сбежит по ступенькам и запрыгнет на стул рядом.
Соседи говорили, что он будто помолодел.
Анна однажды вечером вышла на балкон. Стояла, смотрела на двор. Слышала, как внизу смеётся Катя, слышала голос Евы из кухни.
Тридцать лет она жила правильно. Работала, зарабатывала, держала спину прямо. Всё делала так, как надо.
И всё равно что-то было не так.
А теперь вот стоит на балконе, слушает смех чужой, по сути, девочки, и понимает: вот оно. Вот ради чего.
Не деньги. Не фирма.
Просто живые люди рядом.
Просто чашка чая утром, когда есть для кого её поставить.
Иногда жизнь возвращает нам то, что мы потеряли. Не всегда вовремя. Не всегда так, как мы ожидали. Но возвращает.
Главное, не захлопнуть дверь, когда оно постучится.