— Бригада пятьдесят один, вызов. — Голос из рации прервал тишину в машине. — Ребёнок, один год четыре месяца, мальчик. Со слов матери — не просыпается. Без сознания. Адрес — Текстильщиков, 4-416
«Ребёнок без сознания». У меня внутри сразу всё похолодело, как всегда, когда передают такой вызов.
Водитель уже разворачивал машину, не дожидаясь указаний. Включил «люстры» и сирены. Надавил на газ. Мы в это время возвращались с другого вызова и были недалеко от нового адреса, поэтому доехали быстро — за шесть минут.
Новостройка, седьмой этаж, домофон, лифт. Дверь квартиры — нараспашку. На пороге — молодая женщина. Лет двадцать пять, невысокая, лицо белое, мокрое от слёз, глаза расширенные, бегающие. Руки трясутся.
— Скорее, — выдохнула. — Он не просыпается. Я не могу его разбудить. Пожалуйста.
Квартира — двушка, чистая, светлая. В коридоре — маленькие сандалии, коляска-трость у стены. Детская — направо: кроватка с бортиками. На полу — разбросанные кубики, пирамидка, плюшевый мишка. На комоде — пачка подгузников, присыпка, влажные салфетки. Обычная комната обычного малыша.
В кроватке лежал мальчик. Маленький, пухлый, светловолосый, в боди. Одна ручка — вдоль тела, вторая — откинута, пальцы разжаты. Соска выпала, лежит рядом на простыне. Глаза закрыты. Лицо — розоватое, спокойное. Как будто спит. Нормальный спящий ребёнок, казалось бы. Но дети так не спят. Спящий ребёнок в год и четыре — это движение. Это ворочание, сопение, причмокивание, поджатые ножки. Это жизнь, даже во сне. А тут — неподвижность. Полная, восковая, пугающая.
Я взял его за его крошечную ладошку, чуть сдавил. Ноль реакции. Похлопал по щеке — легонько. Ничего. Потёр костяшками пальцев грудину — болевая стимуляция. Веки дрогнули — едва заметно, на секунду — и снова тишина. Простонал — тихо, коротко, как котёнок, — и замолчал.
— Рассказывайте, — попросил я маму. — Что было накануне? Что он ел, что пил, где был?
Марина (мама) опустила руки. Заговорила — сбивчиво, торопливо.
— Вчера… Мы с мужем ездили на концерт. Билеты давно купили. Стёпу не с кем было оставить — бабушка с дедушкой в деревне, сто километров. Оставили у моей сестры. Лена, ей тридцать, живёт с мужем. Детей у них нет, но они Стёпу любят, он часто у них бывает. Я привезла его вечером, часов в шесть. Оставила еду — пюре, кашу. Его игрушки привезла.
— Потом что? Забрали?
— Да. В час ночи. После концерта. Заехали — он уже спал. Лена сказала — уснул в десять, всё нормально. Мы его в автокресло — он не проснулся, но это бывает, он крепко спит. Привезли, переложили в кроватку. Он даже не шевельнулся. Я подумала — устал, набегался.
— А утром?
— Утром я проснулась в восемь. Обычно он в семь уже стоит в кроватке и кричит «мама». А тут — тишина. Зашла — лежит. Спит. Я подумала — пусть поспит. Потом в девять зашла — всё ещё спит. Начала трясти — не просыпается. Похлопала — ничего. Стала звать — молчит. Я… — голос сломался, — я стала кричать. А он — не просыпается. Вот и всё...
Понятно. Вернее, ничего не понятно. Нет зацепок. А действовать и решать, что с ним делать, нужно быстро.
— Витя, доставай всё.
Пока напарник Витя доставал инструменты диагностики из чемодана, я продолжал осмотр. Дыхание — есть, самостоятельное, но поверхностное, 16 в минуту, для его возраста — низковато, должно быть 25–30. Грудная клетка поднимается равномерно, западений нет, хрипов нет.
Пульсоксиметр. Сатурация — 94%. Не критично, но ниже нормы.
Пульс — 58. И вот тут я напрягся. Брадикардия. У ребёнка в возрасте год и четыре нормальная ЧСС — 100–130. Пятьдесят восемь — это очень мало.
Давление — манжетка детская, на плечо. 78/42. Гипотония. Для малыша его возраста систолическое должно быть около 90–95.
Температура — 36,0. Зрачки — и вот тут ещё одна находка: расширены (мидриаз). Оба. На свет фонарика реагируют — вяло, медленно, но реагируют.
Кожа — тёплая, сухая. Слизистые — сухие, язык сухой. Рот — осмотрел: ни отёка, ни следов рвоты, ни повреждений.
Тонус мышц — снижен. Ручки и ножки — как тряпочные, падают, если поднять и отпустить. Гипотония. Глюкоза — 4,2 ммоль/л. Норма. Не гипогликемия.
Менингеальные знаки — проверил: ригидности затылочных мышц нет, симптом Кернига — отрицательный. Не менингит.
Родничок — большой родничок в этом возрасте уже почти закрыт, у Стёпы — не выбухает, не пульсирует. Не отёк мозга.
Голова — осмотрел и ощупал: ни гематом, ни ссадин, ни вмятин. Не травма.
Оценил по педиатрической шкале комы Глазго. Глаза: открывание на боль — 2 балла. Вербальная реакция: стон на боль — 2 балла. Моторная реакция: отдёргивание на боль — 4 балла. Итого — 8 баллов. Кома средней степени.
Год и четыре месяца. Кома. Без видимой причины.
Я повернулся к Марине. Она стояла у стены, прижав ладони к лицу.
— Вы звонили сестре?
— Да. Сразу. Спросила: может, падал, ударялся? Она сказала — нет. Может, съел что-то не то? Нет — всегда был под присмотром её или мужа Игоря. Играли, рисовали, бегали в прятки. У них собака — лабрадор, и кошка. Стёпа тискал их, животные спокойные, ему рады. Лена сказала — всё было хорошо. Поужинал, попил компот, уснул сам.
Ребёнок в коме. Температуры нет — не нейроинфекция. Травмы нет — осмотрел, ощупал. Родничок спокойный. Менингеальных знаков нет. Глюкоза — норма. Судорог — со слов матери — не было.
А вот брадикардия, мидриаз, сухость слизистых, угнетение сознания — это складывалось в картину. Пока — нечёткую, но тревожную.
Кома неясной этиологии. Нам здесь делать нечего — нужна реанимация, токсикология, КТ головы, развёрнутая лабораторная диагностика.
— Марина, собирайте вещи. Полис, свидетельство о рождении, подгузники. Едем в больницу. Быстро.
Она метнулась по квартире — как подстреленная, хватая вещи. Мы установил Стёпе внутривенный доступ. Физраствор — медленно, капельно.
Я смотрел на него и думал: что с тобой, малыш? Что случилось?
КОНЕЦ 1 ЧАСТИ.
---------------
ЧАСТЬ 2👈 (также там вы найдете большой архив других эксклюзивных медицинских историй-детективов из моей 20-летней работы на скорой помощи. Эти рассказы нигде не публиковались ранее и никогда не выйдут в открытый доступ. Присоединяйтесь!🔥🚑)