Писатель, который приехал смеяться, а уехал думать
Он ехал в Россию с ощущением превосходства. Человек, придумавший марсиан и машину времени, был уверен: реальность не способна его удивить. Октябрь 1920 года. Герберт Уэллс — один из самых известных писателей планеты — пересекает границу молодой советской республики. И с первых же часов понимает: он совершенно не готов к тому, что увидит.
Это не просто история о визите иностранца в разрушенную страну. Это история о том, как самый проницательный ум эпохи дважды ошибся — и оба раза с достоинством это признал.
Идею поездки подбросил Максим Горький, старый друг и проводник между двумя мирами. Официальное приглашение пришло от советских властей — в том числе от Льва Каменева, одного из ближайших соратников Ленина. Уэллс ухватился за возможность немедленно: Европа бурлила слухами о большевиках, и он хотел видеть всё своими глазами. По итогам поездки он написал серию статей для газеты The Sunday Express, а затем собрал их в книгу «Россия во мгле».
Книга вышла в 1920-м. В СССР её перевели и напечатали уже в 1922 году.
Петроград встретил его тишиной. Не той тишиной, которая бывает ранним утром или в библиотеке. Другой — тяжёлой, городской тишиной, в которой что-то сломалось и не починилось.
Закрытые магазины. Витрины за плотными шторами. Улицы, по которым люди не прогуливались — пробегали.
«Прогуливаться по улицам при закрытых магазинах кажется совершенно нелепым занятием», — записал Уэллс. Человек, создавший войны миров и невидимок, стоял посреди проспекта и не мог понять одного: как живёт город, у которого нет магазинов? Для него — британца, жителя одного из богатейших городов земли — это был буквально философский вопрос. Современный город и есть его витрины, его рестораны, его прилавки. Уберите их — и что останется?
В центральном Петрограде он нашёл открытым лишь магазин фарфора и несколько цветочных ларьков. Цветы продавались. Хризантемы — большие, свежие — стоили пять тысяч рублей, что по тогдашнему курсу составляло примерно семь английских шиллингов. Люди покупали их даже тогда, когда едва могли наскрести на еду.
Это была первая странность, которая его не отпустила. Голодный город, покупающий цветы — это уже не экономика. Это что-то другое.
Второй парадокс ждал его в театре.
На фоне общего разрушения театральная жизнь Петрограда не просто выжила — она продолжалась. Каждый день в городе шло около сорока спектаклей. Большинство билетов были бесплатными, рассадка — по лотерее, как в лондонских галёрках. Театральные здания никто не занял, не разграбил — актёры просто продолжали приходить на репетиции.
Уэллс побывал на двух операх: «Севильский цирюльник» и «Хованщина». Видел Фёдора Шаляпина.
Шаляпин к тому моменту уже выстроил особую систему отношений с новой властью. Выступать бесплатно он категорически отказывался — и добился своего. Его гонорар составлял двести тысяч рублей за выступление, около пятнадцати английских фунтов. В особо тяжёлые времена, когда деньги теряли смысл, он требовал плату натурой: мукой, мясом, яйцами. Власть соглашалась.
Уэллс смотрел на это с нескрываемым восхищением. Большой художник, который умеет торговаться даже с революцией — это ему было понятно.
А вот большевики как политическая сила понятны ему не были.
«Самое смелое и в то же время самое неопытное из всех правительств мира», — написал он. Делопроизводство в государственных учреждениях он описывал беспощадно: горы неразобранных бумаг, окурки, чиновники, которые тонут в собственной бюрократии. Транспорт работал через раз. Чтобы согласовать встречу с Лениным, Уэллс и его сопровождающие потратили около восьмидесяти часов переговоров.
Восемьдесят часов. Чтобы попасть на аудиенцию к главе государства.
Встреча состоялась 6 октября 1920 года. Ленин принял его в Кремле — который теперь, в отличие от имперских времён, был закрыт для обычных горожан и окружён несколькими контрольно-пропускными пунктами. Уэллс отметил это как симптом: власть, отгородившаяся от народа стеной из пропусков, неизбежно теряет с ним связь.
Беседа оказалась неожиданной. Ленин говорил об электрификации — о том, как покрыть всю страну сетью электростанций, о плане ГОЭЛРО, о том, что промышленность пересоздаст Россию за десятилетие. Уэллс слушал и думал: это фантастика. Крестьянская страна с разрушенной экономикой, без инженеров, без оборудования — и планы на электрический рай.
Он назвал Ленина «кремлёвским мечтателем». Именно так называется глава о нём в «России во мгле».
Но был ещё один момент, который Уэллс вспоминал отдельно. Большевики, с которыми он разговаривал — от Ленина до местных чиновников — регулярно задавали ему один и тот же вопрос: «Когда произойдёт социальная революция в Англии?» Они спрашивали об этом совершенно серьёзно, как о чём-то неизбежном и почти расписанном в календаре. Маркс обещал: революция придёт туда, где промышленность развита сильнее всего, — то есть именно в Англию.
Уэллс смотрел на них и понимал: они искренне верят в это. И именно эта искренность его пугала.
«Я ясно видел, что многие большевики начинают с ужасом понимать: то, что произошло, — вовсе не обещанная Марксом социальная революция», — записал он. Они захватили власть, оказались у руля — и обнаружили, что корабль был брошен предыдущими хозяевами, а карты к нему никто не прилагал.
Про школы — отдельная история, почти детективная.
Уэллс попросил показать ему учебное заведение. Ему показали образцовую школу — прекрасно оснащённую, с подготовленными учениками, которые, к его изумлению, оказались знакомы с его собственными книгами. Уэллс решил, что его водят за нос. Специально показывают витрину.
Тогда он пошёл на хитрость. Через несколько дней потребовал немедленно, без предупреждения, отвезти его в ближайшую школу — любую. Требование выполнили. Он вошёл — и снова увидел хорошо работающее учреждение. Здание в порядке, оборудование есть, дети учатся.
Он был разочарован тем, что не смог поймать советскую власть на лжи. Но вывод сделал честный: в вопросах образования Россия 1920 года не уступала Англии, а местами превосходила её.
Уэллс уехал с ощущением, что описать увиденное он сможет — но понять не сможет ещё долго.
Прошло четырнадцать лет.
В 1934 году он вернулся в СССР — теперь уже как гость Сталина. Страна, которую он видел погружённой во мрак, покрылась сотнями заводов. Электростанции были построены. ГОЭЛРО — тот самый план, который казался ему фантазией больного мечтателя, — был выполнен.
Уэллс взял в руки свою книгу 1920 года и написал послесловие.
«Теперь, просматривая написанную четырнадцать лет назад книгу, я должен признать, что Ленин был, по меньшей мере, действительно великим человеком».
Вот в чём парадокс этой истории. Человек, профессионально занимавшийся будущим — изобретавший его, описывавший, предупреждавший о нём, — приехал в страну, которая жила будущим буквально, и не узнал его. Слишком много грязи, бюрократии, голода. Слишком мало внешних признаков того, что должен выглядеть прогресс.
А «кремлёвский мечтатель» — человек, которого он снисходительно пожалел за утопические планы — оказался прагматиком, просто смотревшим на другой горизонт.
Это не делает историю простой. Не делает правыми или неправыми. Но это честная история о том, как трудно увидеть будущее, когда стоишь прямо внутри него.
Особенно если вокруг темно.