Первый взрыв прогремел — храм устоял. Второй, мощнее — храм стоит. Только третий сделал своё дело.
Это декабрь 1931 года, Москва. И речь идёт не о каком-нибудь захолустном строении, а о главной православной святыне страны — Храме Христа Спасителя, который возводили всем миром сорок четыре года.
Я всегда думала, что история любого разрушения — это история торжества силы над красотой. Но чем больше вникаешь в эту историю, тем отчётливее понимаешь: здесь всё сложнее. Это история о том, как власть, решившая одолеть камень и веру, раз за разом натыкалась на сопротивление — немого, но упрямого.
Храм начали строить в 1839 году при Николае I. Освятили в 1883-м при Александре III. Сорок четыре года труда, молитв, пожертвований со всей России. Высота — почти сто метров. Купол, видный с любой точки города. Роспись, в которой участвовали лучшие художники эпохи — Суриков, Верещагин, Семирадский.
А потом пришли другие времена.
В апреле 1918 года декретом советского правительства храм был официально объявлен... сараем. Именно так — объектом без культурной и эстетической ценности. Это была не просто административная формулировка. Это была заявка на войну с памятью.
Но ещё до того, как на месте храма появился он сам, здесь произошло кое-что важное.
На этом участке стоял Алексеевский женский монастырь. Когда в 1830-х годах решили именно здесь возвести храм-памятник победе над Наполеоном, насельниц попросту выселили в Красносельский монастырь. Игуменья Клавдия сопротивлялась до последнего — по преданию, приказала приковать себя цепью к старому дубу. Её освободили и под стражей отправили прочь.
Говорят, уходя, она произнесла: «Ничего здесь подолгу стоять не будет».
Это народное предание, не документ. Но то, что за ним последовало, поневоле заставляет задуматься.
К разрушению приступили не с динамита. Сначала навалились руками. Красноармейцы с ломами и кувалдами сбивали облицовку, сдирали покрытие с куполов, сбрасывали декоративные элементы. Однако здание не поддавалось — блоки белого песчаника были скреплены не обычным цементом, а расплавленным свинцом. Конструкция держалась так, что рабочие менялись, а стены — нет.
Дольше всего провозились с крестами.
Чтобы свалить главный крест с купола, его основание подпилили, прикрепили трос к автомобилю и разогнались. Машина рванула — крест не шелохнулся. Пригнали второй автомобиль — согнули лишь чуть-чуть. Тогда оба кузова доверху набили кирпичным ломом и мусором, добавили веса — и только тогда крест поддался. Но он не рухнул вниз. Зацепился за металлические конструкции купола и завис.
Очевидцы — в том числе те, кто пришёл смотреть без особых религиозных чувств, — растерялись. Что-то в этой картине было не так.
Спустя месяц упорной борьбы сверху пришёл приказ: взрывать.
Дату выбрали: суббота, 5 декабря 1931 года. Вокруг собрались москвичи. Кто-то плакал, кто-то крестился, кто-то просто молчал. Ощущение, которое описывали потом очевидцы, было странным: не ожидание праздника — ожидание чего-то непоправимого.
Первый взрыв. Храм стоит — разрушен лишь один из четырёх опорных столбов.
Второй — мощнее. Храм стоит.
Только третий взрыв заставил купольный барабан медленно накрениться и обрушиться внутрь.
После этого ещё полтора года расчищали площадку. Рабочие, нанятые разбирать завалы, массово бежали с объекта — устраивались на другие стройки, придумывали любые причины, лишь бы не возвращаться. Текучка была невероятная. Никто не хотел копаться в этих камнях.
Мелкая белая пыль от взрыва несло по Москве ещё очень долго. Она оседала на крышах, на тротуарах, щипала глаза, вызывала кашель. Ходили слухи, что это особая пыль, что она опасна, что попавшим в глаза грозит бельмо. Трудно сказать, сколько в этих слухах было правды, а сколько — страха, который искал себе объяснение.
Место освободили. Объявили грандиозный конкурс на строительство Дворца Советов — сооружения, которое должно было стать самым высоким в мире. Проект победителя предполагал башню высотой 420 метров, увенчанную стометровой статуей Ленина. Заложили фундамент. Начали строить.
А потом началась война.
Дворец заморозили. Металлические конструкции, уже завезённые на площадку, пошли на нужды фронта — из них делали противотанковые ежи и балки для укреплений. После победы к идее вернулись, прикинули стоимость — и в 1956 году тихо признали проект нецелесообразным.
Фундамент остался. Его залило грунтовыми водами.
В 1960 году воду откачали и устроили на этом месте открытый плавательный бассейн «Москва» — один из крупнейших в Европе. Он работал тридцать лет. В морозные дни над тёплой водой стоял густой пар, который был виден издалека — на том самом месте, где когда-то возвышался золочёный купол.
В 1994 году бассейн закрыли. Начали восстанавливать храм.
Новое здание построили за пять лет — против сорока четырёх, потраченных на оригинал. Это, конечно, другая постройка: современные технологии, другие материалы, другой масштаб внутренней отделки. Историки спорят, насколько воссозданный храм близок к первоначальному замыслу.
Но он стоит. На том же месте.
Слова игуменьи Клавдии — если она их вообще произносила — звучали как проклятие. Но, если подумать, они описывали кое-что другое. Не мистику, а логику. Место, занятое силой, не становится своим. На нём не удерживается ничто, построенное против воли людей, которые здесь жили.
Дворец так и не поднялся выше фундамента. Бассейн прослужил тридцать лет и ушёл в историю. Храм вернулся.
Три взрыва понадобилось, чтобы его разрушить. Один — чтобы решить восстановить.
Вот и думай, где здесь сила, а где нет.