Я очень боюсь выкладывать эту рецензию, потому как с того, кто критикует мастера, спрос на голову выше. Я такого предоставить не могу, но подвести итоги майского чтения надо.
Заранее прошу прощения у всех фанатов книги.
"Не переделывать жизнь, а жить ею!" — заключили Гордон и Дудоров, читая стихи Живаго. И как иронично, что именно переделка жизни стала одной из проблем Пастернака в его прозаических поползновениях.
Да, я не постесняюсь таких слов. Пастернак — поэт, и поэт видный, поэт великий. Но как прозаик он дурен. Я встану между вами и "Доктором Живаго" как строительное покрывало от асбестовой пыли и скажу: не учитесь у Пастернака писать. Даже не смейте мотать его на ус.
Во-первых, как заметила Ариадна Эфрон, духота и теснота. 600 страниц, и на этих страницах все бесконечно друг с другом встречаются, друг друга ловят за хвост, друг у друга стоят на фоне. Это могло бы быть красиво, и те, кто хвалят роман, говорят о том, какой это великий символизм — здесь персонажи не люди, а символы людей, и вообще… Семиотика! Мне снилось сегодня это слово. Но хорошо, когда связываются судьбы ключевых и важных людей, но… ну не может человек в голове держать два десятка, три десятка персонажей, где каждый сплошь и рядом ключевой и важный. Персонажи его лубочны, и это уже слова Варлама Шаламова, язык их простецкий и исковерканный, что смешно в лице отдельных людей и мест, но в каждом "пролетарии", причем однообразный — уже почти издевка.
Если вы не знаете, роман повествует о жизни доктора Юрия Андреевича Живаго — от похорон до похорон. Если бы мне было нужно накидать образов, по которым я безусловно узнаю эту книгу, я бы назвала: свеча (разумеется), гроб, псалмы, молитвы, поля и леса, ржущие кони, беспризорные дети, несчастные женщины. К слову, о женщинах. Естественно, все жизни и судьбы аж трех несчастных женщин крутятся вокруг Юры, каждая любит его безмерно, до слез и хрипоты, а он любит ту, которая избито стала очередным образом России. Вообще, у меня много вопросов к тому, как возросла популярность темы детского растления в те годы в русской литературе. Посудите сами: Аксинья и ее отчим ("Тихий Дон", завершение было уже в 1940-м), Лолита и Гумберт ("Лолита", 1955), и история нашего доктора, изданная в 1957 году. И вот, литературоведы проводят параллель, что жизнь бедной и красивой, растленной в детстве, несчастной в любви и жизни Лары — и есть метафора России и всего, что с ней делается. Мыслится мне это уже вторым перевариванием, такую параллель проводили и Блок, и Есенин, и Андрей Белый. Сравнение с женщиной снимает с автора ответственность за анализ: почему это происходит с нашей страной? Потому что у нее судьба такая, как у женщины в обществе старых нравов судьба страдать и жертвовать? Помимо того, Лара в сюжете бессильна что-либо менять и просто идет вслед за событиями, никак не меняя их и своего положения. Единственная попытка, в ту самую ночь на елке у Свентицких, не приносит с собой ничего, совершенно ничего. Действительно, выстрел в воздух.
И да, о героях. Они беспомощны все. Те лица, что действуют, предстают нам в антагонистическом ключе, как злодеи: Комаровский, Антипов. Тайным благодетелем остается лишь второй Живаго, его брат. И его тайну никто не удосужится раскрыть. В романе монолог выдается за полифонию дешевыми попытками в разные голоса. Он не умеет или не хочет показать нам иную точку зрения, кроме своей, и все люди, что не придерживались позиций Юры, неизбежно оказывались недалекими, с усеченным мышлением, перевоспитанными и/или сломанными. Учитывая то, что Юра, по решению большинства литераторов, альтер-эго Пастернака, это в высшей степени самолюбование. Гладков был прав, когда писал:
"В „Докторе Живаго“ есть удивительные страницы, но насколько их было бы больше, если бы автор не тужился сочинить именно роман, а написал бы широко и свободно о себе, своем времени и своей жизни. Все, что в книге от романа, слабо: люди не говорят и не действуют без авторской подсказки. Все разговоры героев-интеллигентов — или наивная персонификация авторских размышлений, неуклюже замаскированных под диалог, или неискусная подделка."
Сюжет не поддается фабульному анализу по привычной схеме, т.к. представляет собой не драматическое действие, у которого есть завязка, раскрытие, катарсис и развязка, а некое житие псевдо-святого (заметьте, даже фамилия отдает Мф. 16:16 "И один за всех ответил: Ты — Христос, Сын Бога Живаго, то есть Царь Христос, Который будет судить весь мир; Сын Божий; Сам Бог; Бог и человек").
Много христианства, а точнее, православия. Отовсюду, и вам лучше бы знать все каноны и детали, чтобы не копаться в справочниках, потому как даже летоисчисление он ведет параллельно: календарем человеческим и божьим, называя периодически дни "Страстными" или "Преображениями". Но это вы угадаете сразу, потому как первый абзац в книге звучит:
"Шли и шли и пели "Вечную память", и когда останавливались, казалось, что ее по залаженному продолжают петь ноги, лошади, дуновения ветра".
Первая страница — отпевание. Роман начинается с похорон и заканчивается смертью. Между ними житие. Но беда в том, что житие требует от автора святой простоты. А у Пастернака — суета. Он слишком старается, слишком множит детали, слишком хочет, чтобы вы поняли: здесь всё важно, каждая ветка, каждая спица в колесе. Не важно. Важно только то, что он сам считает важным — себя.
Я не просто так начала с иронии о фразе «не переделывать жизнь». Пастернак именно что переделывает её. Он берёт собственную биографию (отец-художник, мать-пианистка, знакомство с Рильке, годы в Чистополе) и выкраивает из неё ризу для Юры Живаго. Он берёт свою любовь к Ивинской и делает из неё Лару, обречённую на страдание ровно настолько, насколько нужно для красивой слезы.
Хорошо, возьмем хотя бы знаменитые стихи Живаго в конце романа. Читаешь и понимаешь: это Пастернак. Не Юра, который ни разу за роман не написал ни одного внятного стихотворения (нам только говорят, что он их пишет, но не показывают до самого финала). А потом вдруг — бац! — и мы получаем «Зимнюю ночь», «Гамлета», «На страстной». Отличные стихи. Пастернаковские, ориентировочно 1910-х годов (хоть он и говорит, что пытается подражать здесь Блоку, но нет).
Возвращаемся к Гладкову: «люди не говорят и не действуют без авторской подсказки». Так вот, стихи Живаго — главная авторская подсказка. «Смотрите, — говорит Пастернак, — мой герой гениален. Вот доказательство. Я, автор, эти стихи написал. Все ими восхищаются. Но они от его имени. Значит, он гений». Круг замкнулся, самолюбование получило паспорт.
Именно поэтому я сказала в начале: не учитесь у Пастернака писать. Потому что он учит подменять персонажа автором, роман — житием, фабулу — монтажом красивых сцен без начала и конца, без выверенности, точности, умения, а анализ — самим символом. Эво, семиотика!
Работа писателя не в том, чтобы гениально стонать от имени героя, а сделать так, чтобы читатель поверил. Я не верю, а если и верю, то Юра мне противен, и я жду его смерти, как всякого выскочки, самодурчика, понасенковщина сына. Я не верю в Лару. Я не верю в Россию-женщину, потому что Россия — это не женщина, это страна с конкретной историей, конкретными людьми, конкретными зверствами и подвигами. А Пастернак… Как и сказала Ахматова, пишет пейзажи.
Роман на настроении не выезжает, ему нужны кости. У «Доктора Живаго» кости картонные. Они размокают в этой мокроте всхлипов и страданий. Я не призываю сжечь книгу, но не кладите ее на алтарь. Прочитайте как поэму в прозе — получите удовольствие, если вам такое по душе.
А главное, не повторяйте его ошибок в своих текстах. Не прячьтесь за символами. Не бойтесь быть простым. Не думайте, что страдание героя автоматически делает его глубоким, это глупость и мрак, и мерзость так считать. Читатель отличит живого человека от страдальческой самовставки, лубочного «пролетария» и живую женщину от избитого образа России.
Я хочу выйти на свежий воздух.