Представьте мастерскую в Феодосии. За окном тихо, море спокойно, никакого шторма. А на огромном холсте почти три метра в ширину бушует такое, что почти невозможно наблюдать вблизи и остаться в живых.
Это 1850 год. Айвазовскому тридцать два. И он пишет не с натуры. Он пишет из головы.
Вот здесь начинается самое интересное. Потому что «Девятый вал» давно считается одним из самых живых и достоверных изображений шторма в мировой живописи. Волна на холсте настолько убедительна, что кажется, будто художник провёл у открытого иллюминатора в самый страшный момент. Но он сидел в тихой мастерской. И рисовал по памяти. Как он это делал? И почему именно эта картина из шести тысяч написанных им работ стала символом целой эпохи?
Айвазовский никогда не работал с натуры. Это его принцип.. У него было на этот счёт собственное объяснение, которое он повторял не раз: «Движения живых стихий неуловимы для кисти: писать молнию, порыв ветра, всплеск волны немыслимо с натуры. История картины слагается у меня в памяти, как замысел стихотворения у поэта». Меня это всегда поражало. Он не считал это ограничением. Он считал это единственно честным способом.
Откуда тогда такая точность? Здесь важен один факт, который обычно остаётся в тени.
Осенью 1844 года корабль, на котором плыл Айвазовский, попал в жестокий шторм в Бискайском заливе. Европейские газеты написали о гибели русского художника. Некрологи были напечатаны. А Айвазовский выжил. И то, что он пережил в те часы, качку, солёный воздух, звук воды о борт, ощущение, когда следующая волна может оказаться последней, всё это осталось в памяти. Искусствоведы давно связывают этот эпизод с рождением «Девятого вала», хотя сам художник об этом прямо не писал. Но через шесть лет именно такой шторм вышел на холст.
По свидетельствам современников, работа над картиной заняла совсем немного времени, где-то около двух недель, по некоторым данным ещё быстрее. Он работал не останавливаясь: сначала крупными мазками намечал форму волн, потом по ещё влажной краске прописывал детали, в конце жирными касаниями наносил световые блики. Многослойная техника давала тот самый эффект, за который картину будут изучать потом десятилетиями — ощущение, что вода на холсте прозрачная и холодная, что свет идёт изнутри неё, а не падает сверху.
И вот где история делает поворот.
Картина огромная, 221 на 332 сантиметра. Она про катастрофу: корабль разбит, люди цепляются за обломки мачты, и на них надвигается волна, которую по народному поверью называют девятым валом, самой грозной, самой мощной из всех. Казалось бы, перед нами должна быть картина смерти. Но именно здесь Айвазовский делает то, чего никто не ожидал.
Он выбирает рассветный свет. Золотистый, почти тёплый. Небо на горизонте не чёрное от ночного шторма, а янтарное от первого солнца. Люди на мачте живы. Они держатся. И художник специально оставляет открытым вопрос: что будет дальше?
Это важно, потому что такой выбор осознанный. Айвазовский писал не катастрофу. Он писал момент выбора между гибелью и спасением. Поэтому картина не давит и не пугает. Она удерживает в напряжении. Отсюда та странная смесь тревоги и надежды, которую чувствуют перед ней уже полтора века.
Публика это почуяла сразу. Осенью 1850 года «Девятый вал» впервые показали в Москве, и картина произвела огромный эффект. Критики сравнивали её с «Последним днём Помпеи» Брюллова, а это было тогда самым громким комплиментом, который только можно придумать. Люди приходили смотреть по несколько раз.
Известный коллекционер Павел Третьяков тоже хотел её купить. Но опоздал. Николай I приобрёл картину для Эрмитажа раньше. Там она висела до 1897 года, а потом перешла в коллекцию только что открытого Русского музея, где находится и сейчас.
В его шторме чувствуется не фантазия кабинетного художника, а память человека, который сам видел море в ярости. И поэтому волна получилась живой. Не потому что написана технически безупречно. А потому что за ней стоит что-то настоящее.
Люди на обломке мачты смотрят на волну. Мы смотрим на людей. И ответа, выжили ли они, у нас нет до сих пор.