Лёша открыл дверь в пижамных штанах и футболке.
Восемь утра, воскресенье. Он явно не ждал — смотрел на меня секунду, потом молча посторонился. Я зашла. В квартире пахло кофе и тем особенным утренним покоем, который бывает когда дети ещё спят. Невестка Света куда-то вышла — или ещё не встала, не знаю. Мы прошли на кухню.
Лёша налил мне кофе без вопросов. Сел напротив. Смотрел.
— Ты написал «долгий разговор», — сказала я.
— Написал.
— Я не могла ждать до завтра.
— Я понял. — Он взял свою чашку. — Катя, Дмитрий позвонил мне сам. Нашёл номер через маму — она дала, оказывается. Мы говорили час, наверное.
— О чём?
Лёша помолчал. Смотрел в чашку.
— Он рассказывал про мать. Про Ирину. — Пауза. — Знаешь, они с отцом после её смерти почти не разговаривали. Не поссорились — просто каждый ушёл в своё. Дмитрий говорит: звонили раз в неделю, спрашивали «как дела», отвечали «нормально». Два года так.
— И что изменилось?
— Кисточки, — сказал Лёша просто.
Я не поняла сразу.
— Ты рассказала ему про кисточки Ирины на даче, — продолжил он. — Что отец всё оставил как было. Что не смог продать. — Он помолчал. — Дмитрий говорит — он не знал этого. Думал, отец давно всё разобрал, закрыл, двинулся дальше. А оказалось — нет. Оказалось, отец всё эти годы хранил. Просто молча.
Я сидела и слушала.
— Он написал маме не потому что изменил мнение о свадьбе, — сказал Лёша. — Он написал потому что понял — опаздывает. С отцом. Что пока он боролся со свадьбой, он упускал что-то другое. — Пауза. — Так и сказал: «Я воевал не с той стороной».
Я смотрела на брата.
— Лёш, — сказала я медленно, — ты поэтому не хотел говорить сразу?
— Нет, — сказал он.
— Тогда почему?
Он поставил чашку. Посмотрел на меня — долго, как-то иначе чем обычно. Не оценивающе. Скорее — осторожно.
— Потому что пока мы говорили с Дмитрием, — сказал он тихо, — я думал о тебе.
Я не ожидала этого.
— Обо мне?
— Да. — Лёша встал, прошёлся к окну, повернулся. — Катя, ты помнишь похороны папы?
Вопрос пришёл ниоткуда. Я смотрела на него.
— Помню, — сказала я осторожно.
— Ты тогда всё организовала. — Он говорил ровно, без обвинения. — Морг, гроб, автобус, поминки. Кому что принести, кому где сесть, что говорить батюшке. Ты звонила, договаривалась, контролировала. — Пауза. — Я смотрел на тебя тогда и думал — когда она заплачет?
Я молчала.
— Ты не плакала ни разу, — сказал он. — За все три дня. Потом, через месяц — один раз, ночью, ты думала я не слышу. Но за три дня похорон — ни разу. Ты работала.
— Кто-то должен был, — сказала я.
— Да, — согласился Лёша. — Кто-то должен был. И это была ты. Всегда ты. — Он вернулся к столу, сел. — Катя, ты и сейчас работаешь. Уже который месяц. Гуглишь, встречаешься, проверяешь, выясняешь. Едешь к Вере Андреевне в восемь утра. Приезжаешь ко мне в воскресенье в восемь утра.
Я открыла рот.
— Это не критика, — сказал он быстро. — Ты слышишь? Это не упрёк. Я просто... — он помолчал, подбирая слово, — я вижу тебя. Вижу как ты работаешь. И думаю — а когда ты заплачешь, Катя? Не про папу уже. Про это всё.
За окном была тихая воскресная улица. Где-то внизу прошла собака, цокнули когти по асфальту.
— Я не понимаю о чём ты, — сказала я.
— Понимаешь, — сказал Лёша мягко.
Мы смотрели друг на друга.
И я вдруг почувствовала что-то — не злость, не обиду. Что-то неудобное, тёплое и неудобное одновременно. Как будто кто-то снял пальто с плеч которое я так долго носила что перестала чувствовать его вес.
— Лёша, — сказала я, — я просто хочу чтобы с мамой всё было хорошо.
— Я знаю, — сказал он. — Но мама — взрослый человек, Катя. Ей пятьдесят три года. Она пережила папу. Она восемь лет была одна. Она справилась. — Пауза. — Может, она и без нас справится?
Я смотрела на него.
— Ты говоришь как Лёша из маминого лагеря, — сказала я наконец.
Он засмеялся — тихо, по-настоящему.
— Я из твоего лагеря, — сказал он. — Поэтому и говорю.
Я уехала в начале десятого.
Ехала по пустым воскресным улицам и думала о похоронах. О трёх днях которые я не помню плохо — я помню их очень хорошо, в деталях, каждый звонок и каждый список. Просто в этих воспоминаниях нет меня. Есть функция. Есть человек который звонит и договаривается. А где была я сама — не знаю.
Лёша сказал: ты работала.
Я думала — я справлялась. Оказывается это одно и то же.
Остановилась на светофоре. Смотрела на красный.
Потом взяла телефон. Нашла мамин номер. Долго смотрела на него.
Набрала.
Мама взяла после второго гудка — бодрая, как всегда по утрам.
— Катюша, привет. Ты рано.
— Мам, — сказала я. И вдруг поняла что не знаю что говорить дальше. Все слова которые я приготовила — про Дмитрия, про Лёшу, про разговор — все они были неправильными. Не те слова. — Мам, как ты себя чувствуешь?
Тишина.
Не долгая — секунды три. Но я слышала в этой тишине всё.
— Ты первый раз спрашиваешь об этом, Катя, — сказала мама тихо.
Светофор переключился на зелёный. Я не тронулась.
— Я знаю, — сказала я.
Сзади кто-то тихонько бибикнул. Я не услышала.
— Хорошо себя чувствую, — сказала мама. Голос у неё стал чуть другим — мягче, что ли. — Волнуюсь немного. Но хорошо.
— Из-за свадьбы волнуешься?
— Из-за всего. — Пауза. — Катя, приедешь сегодня? Просто так. Без повода. Я пирог собиралась делать.
Я смотрела на зелёный свет.
— Приеду, — сказала я.
Мама открыла дверь в фартуке — на нём было пятно от черники.
Я вошла. В прихожей пахло выпечкой и корицей. На вешалке висела незнакомая мужская куртка — но я уже не вздрагивала от этого. Просто куртка.
— Николай? — спросила я.
— Уехал час назад. — Мама пошла на кухню, я за ней. — Он теперь почти каждое утро. Привозит кофе, мы завтракаем. — Она открыла духовку, проверила пирог. — Садись.
Я села. Смотрела как она движется по кухне — привычно, легко, в своём пространстве. На ней было то самое синее платье. Не праздничное больше — просто платье.
— Мам, — сказала я, — прости меня.
Она обернулась.
— За что?
— За всё что я делала последние месяцы. — Я смотрела на стол. — Я проверяла его. Встречалась с людьми за твоей спиной. Принимала решения вместо тебя. — Пауза. — Я думала что помогаю. Но я не помогала. Я просто не могла остановиться.
Мама молчала.
Я подняла взгляд. Она стояла у плиты и смотрела на меня — не строго, не обиженно. Как-то иначе. Как смотрят когда наконец дождались чего-то важного.
— Катя, — сказала она, — почему ты не могла остановиться?
Я открыла рот. Закрыла.
Потому что боялась — хотела сказать я. Боялась что ты ошибёшься. Что тебя обидят. Что ты исчезнешь в этой новой жизни и меня там не будет.
Но вместо этого я сказала другое.
— Потому что пока я проверяла его — мне не нужно было думать о себе.
Мама смотрела на меня.
Потом подошла. Села рядом — не напротив, именно рядом. Взяла мою руку.
— Катя, — сказала она тихо, — ты моя дочь. Ты никуда не денешься из моей жизни. Ни с Николаем, ни без него. — Пауза. — Ты это знаешь?
Я кивнула.
— Знаешь? — повторила она.
— Знаю, — сказала я. — Просто иногда забываю.
Мама сжала мою руку. Не ответила — просто держала.
За окном светило осеннее солнце — редкое, позднее, то которое греет не телом а как-то внутри. Пах пирог. Тикали часы.
Я не плакала.
Но что-то такое было в горле — тёплое и острое одновременно — что я понимала: ещё немного и заплачу. Впервые за всё это время.
Может, это и было то самое — когда наконец.
Мы сидели до обеда.
Говорили о разном — о Николае, немного, без тревоги. О Лёше. О том что надеть на свадьбу — мама смеялась, говорила что ещё не думала. О том каким был папа когда за ней ухаживал — неловким, говорит, ужасно неловким, один раз пришёл с цветами и уронил их прямо у входа, нагнулся поднять и стукнулся головой об дверной косяк.
Я смеялась. По-настоящему.
Уже в прихожей, одеваясь, я вспомнила.
— Мам, — сказала я, — Дмитрий написал что хочет встретиться с тобой. Без Николая. Ты ответила ему?
— Встретилась уже, — сказала мама спокойно.
Я замерла.
— Когда?
— Вчера вечером. Он предложил, я согласилась. — Она поправила мне шарф — машинально, как в детстве. — Хороший человек, Катя. Напуганный, но хороший.
— И как — поговорили?
— Поговорили. — Она открыла дверь. — Он будет на свадьбе.
Я стояла на пороге.
— Мам. Ты могла мне сказать.
Она посмотрела на меня. Чуть улыбнулась.
— Могла, — согласилась она. — Но ты же сама говоришь — ты больше не вмешиваешься.
Я смотрела на неё.
— Это нечестно, — сказала я.
— Немножко, — согласилась мама. И поцеловала меня в щёку. — Езжай. И Катя — спасибо что приехала. Просто так.
Я спускалась по лестнице и думала о том что мама встретилась с Дмитрием сама. Договорилась. Решила. Пока я ехала к Лёше разбираться — она просто взяла и сделала.
Без меня.
И впервые за все эти месяцы — это не кольнуло. Не обидело.
Это было правильно.
Я вышла на улицу. Солнце было всё ещё там — низкое, осеннее, на прощание.
Телефон завибрировал. Николай.
«Катя, у меня к вам просьба. Хочу сделать кое-что для мамы до свадьбы. Мне нужна ваша помощь. Не как дочери — как человека который знает её лучше всех».
Я стояла на улице и смотрела на экран.
Не как дочери. Как человека который знает её лучше всех.
Впервые кто-то попросил меня о помощи — не остановиться, не отступить. Помочь.
Я написала: «Что вы хотите сделать?»
Ответ пришёл быстро.
И я улыбнулась.
Продолжение — в следующей серии.