В предыдущей главе:
Пелагея уличает мужа Макара в махинациях и угрожает выдать его своему отцу, Гордею Ширяеву. Макар остается хладнокровным: Гордей уже подписал бумаги, ведущие его на каторгу. Он предлагает жене выбор — разорение отца и нищета или молчание в обмен на личный банковский счет во Франции. Пелагея забирает деньги, предавая отца.
В это время сестра Пелагеи, Марфа, мирно живет на косогоре с мужем Иваном. Они заготовили припасы на зиму, и Марфа окончательно избавилась от прошлых тревог.
Торжествующий Макар не знает, что шпион Ширяева уже доложил хозяину о тайных переводах в Париж. Разъяренный Гордей врывается к зятю. Макар сбрасывает маску и заявляет, что всегда использовал тестя лишь как вывеску. В ответ Гордей обещает утащить Макара за собой на дно и прямо угрожает ему расправой, не боясь оставить дочь вдовой.
Глава 12:
Зима в Крутом Яре стояла лютая. Февральские метели переметали улицы до самых крыш, но в спальне Пелагеи Анисимовой царило надушенное парижскими эссенциями лето.
— Не то, Глашка! Всё не то! — Пелагея раздраженно швырнула на ковер тончайший шелковый пеньюар. — Я тебе русским языком велела достать из сундука бордовый бархат, а ты мне что суешь? Тряпку эту бледную?
Перепуганная горничная, ползая на коленях среди разбросанных картонок, пискнула:
— Дык ведь, Пелагея Гордеевна, матушка... Бордовый-то вы намедни сами велели портнихе назад снести, сказали, в плечах жмет…
— Молчать! — рявкнула Пелагея, тяжело дыша. — Вон пошла отсюда! Дура косорукая! Забери у портнихи и быстро ко мне!
Глашка пулей вылетела за дверь, а молодая хозяйка тяжело опустилась на пуф.
Прошло уже несколько месяцев с того страшного ноябрьского вечера, когда она сделала свой выбор. Первые недели после предательства отца стали для нее настоящим кошмаром. Она не могла спать — стоило закрыть глаза, как ее начинала душить вина, а в ушах снова и снова стоял звериный рев родителя.
Но Пелагея довольно быстро поняла, что совесть отлично глушится шуршанием французского шелка и безудержными тратами. Баснословно дорогие вещи стали ее главным лекарством от страха.
Она сидела перед огромным венецианским зеркалом, задумчиво перебирая в пальцах свою недавнюю покупку — тяжелое бриллиантовое колье. Холодные грани камней приятно отрезвляли. Ее мрачные мысли прервал робкий скрип двери: в спальню, переминаясь с ноги на ногу, бочком скользнула горничная Глашка.
Пелагея властно приложила холодный металл к ключицам.
— Иди сюда. Застегни, ну что ты копаешься! — раздраженно дернула она плечом, не отрывая взгляда от своего бледного отражения.
— Руки дрожат-с, Пелагея Гордеевна, — благоговейно прошептала Глашка, неловко возясь с тугим золотым замочком на шее хозяйки. — Каменья-то какие... страсть как горят. Аж глазам больно.
— Горят... И пусть горят, — Пелагея вздернула подбородок. — Я всё сделала правильно, — вслух произнесла она, обращаясь то ли к девке, то ли к своему отражению. — Батюшка сам виноват. Пошел бы ко дну и меня бы за собой утащил в нищету.
— Ваша правда, — покорно пискнула Глашка, разглаживая складки на ее платье.
— А теперь я барыня! — голос Пелагеи зазвенел неестественной, нервной гордостью. — У меня свои счета в Лионском кредите. Слышишь, дура? В Париже! Я независима. Я теперь ни от кого не завишу, даже от мужа!
Но, поправляя тяжелую подвеску, Пелагея вдруг замерла. Она всмотрелась в свое лицо. Кожа ухоженная, румянец наведен, но взгляд... Взгляд был тусклым, затравленным, абсолютно пустым.
— Ступай вон, — глухо бросила она горничной.
Оставшись одна в жаркой, пахнущей духами спальне, Пелагея бессильно опустилась на кровать. Золотая шкатулка с драгоценностями осталась открытой на столе, но блеск камней больше не радовал глаз.
Внезапно она вспомнила вчерашний ужин в холодной столовой. Этот разговор начался с пустяков, но его финал теперь звучал в ее голове как смертный приговор.
Они сидели на разных концах длинного, накрытого белоснежной крахмальной скатертью стола. В хрустальных бокалах мерцало рубиновое бордо.
— Я сегодня выезжала на короткую прогулку, Макар, — щебетала Пелагея, пытаясь разбить тяжелую тишину, висевшую над столом. — Встретила там супругу городского головы. Ты бы видел, как она позеленела от зависти, когда рассмотрела на мне соболий палантин. Все только и говорят о том, как щедро ты одариваешь жену.
Макар отрезал кусок кровяного ростбифа. Он даже не взглянул на нее.
— Голове положено завидовать, — сухо, не поднимая глаз от тарелки, ответил ростовщик. — У него жалованье казенное, а карточные долги — купеческие. К слову о долгах... Слышала новость? Старик Ерохин преставился.
Пелагея изящно промокнула губы кружевной салфеткой, изобразив вежливое сочувствие.
— Ах, Царствие небесное. Жалко его вдову, Анну Карповну. Она ведь совсем убита горем, наверное. Но Ерохин оставил ей огромное состояние, самую большую мануфактуру в губернии...
— Мануфактуру? — Макар наконец поднял голову. В его глубоко посаженных глазах блеснула ледяная усмешка. Он отложил нож и вытер руки. — Сегодня утром мануфактуру Ерохина пустили с молотка. Его троюродные племянники, которых он в глаза не видел, слетелись из столицы, как воронье на падаль, и рвут империю старика на куски. Продают станки за бесценок.
— Как же так? — растерянно моргнула Пелагея. — А как же Анна Карповна? У нее ведь должна быть доля! Половина состояния!
— Анне Карповне по суду выделили пенсию. Триста рублей в год, — чеканя каждое слово, произнес Макар. — И предписали освободить особняк до конца недели. Скорее всего, пойдет доживать свой век приживалкой в монастыре.
Пелагея замерла. Кусок ростбифа, который она пыталась проглотить, встал поперек горла.
— Триста рублей? — прошептала она. — Но почему? Она ведь была его верной женой тридцать лет!
— Она была пустоцветом, Пелагея Гордеевна, — голос Макара вдруг стал тихим, но от этой тишины по спине пополз ледяной мороз. — Тридцать лет она переводила его деньги на французские помады и шелковые платья, но так и не сподобилась родить ему сына. А капиталы без крови — это падаль для шакалов. Ерохин был глупцом. Он строил империю, забыв о том, что без наследника всё это превратится в прах.
Макар взял бокал и посмотрел на Пелагею долгим, немигающим взглядом.
— Я, в отличие от Ерохина, не глупец, жена, — добавил он, делая мелкий глоток. — И я не намерен строить империю для стервятников. Наследники — вот единственный гарант капитала. Всё остальное — просто дорогие, но абсолютно бесполезные декорации, от которых избавляются при первой же возможности. Ты никогда не была глупа, Пелагея Гордеевна. Надеюсь, что и сейчас сделаешь нужные выводы из моих слов…
Он поднялся из-за стола, оставив Пелагею одну.
Сидя сейчас перед зеркалом, Пелагея почувствовала, как по вискам скатываются капли холодного пота. Этот разговор не выходил у нее из головы. Макар не угрожал ей прямо. Он сделал кое-что похуже: он показал ей ее собственное будущее.
«Я ведь всё еще пустоцвет, — эта мысль ударила ее изнутри, заставив судорожно вцепиться пальцами в края туалетного столика. — Мои личные счета в Лионском кредите... Разве они спасут меня? Макар — юрист, он дьявол в человечьем обличии. Если он захочет от меня избавиться, он найдет лазейку в любом законе. Он пустит меня по миру с тремя сотнями рублей в год, как эту Анну Карповну».
Без ребенка она была для Макара просто красивой декорацией, нахлебницей в шелках, которую он терпел лишь до поры до времени. Ему был нужен наследник, кровь от крови, чтобы закрепить свою власть над городом.
Забеременеть — вот что теперь стало для нее не просто вопросом женской гордости, а единственным шансом на выживание. Без этого ни ее предательство отца, ни деньги, ни статус ровным счетом ничего не стоили. И ради того, чтобы выжить в этом ледяном царстве Анисимова, она была готова переступить любую черту.
И пока Пелагея с ужасом смотрела в свое бесправное будущее, за тяжелыми бархатными портьерами особняка это самое ледяное царство стремительно расширяло свои границы.
Крутой Яр, как и весь Тамбовский уезд, гудел, как растревоженный улей, но гудел вполголоса, оглядываясь по сторонам. Расстановка сил изменилась безвозвратно. Афера Макара Анисимова с казенными подрядами, из-за которой едва не разразилась катастрофа, прошла безупречно. Столичные проверяющие комиссии, щедро накормленные, напоенные и снабженные пухлыми конвертами, уехали восвояси, не найдя ни единой помарки в бумагах.
Казенные миллионы бесследно растворились на далеких французских счетах. А Гордей Ширяев, матерый волк, сдержал свое слово. Он навсегда, одним ударом топора, разрубил все деловые узлы с зятем. Ширяев и Анисимов больше не имели совместных дел. Ни одного общего рубля, ни одной общей сделки. Каждый из них теперь отдельно делал свою аферу.
В душной конторе городского маклера, за наглухо запертыми дубовыми дверями, люди, еще вчера обслуживавшие теневые сделки двух титанов, теперь общались только полушепотом. Те, кто стоял достаточно близко, чтобы видеть изнанку их империй, были напуганы больше всех.
— Своими глазами видел, Прохор Никитич, — тучный управляющий ширяевских складов наклонился к соседу, нервно вытирая пот со лба. — Гордей Ильич вчера все векселя Макаровы мне лично велел порвать да в печь кинуть. Одним махом отрезал!
— А у нас в конторе Макар Иванович велел все тестевы подряды вычеркнуть, — мрачно кивнул его собеседник, старший счетовод Анисимова, пугливо косясь на задернутые шторы. — Ширяев и Анисимов больше не имеют совместных дел. Ни одного общего рубля, ни одной общей сделки. Уезд ровно надвое треснул, как лед на реке.
— И каждый теперь свою аферу отдельно крутит, в такой тайне, что страх берет, — просипел третий, седой маклер, воровато оглядываясь. — Гордей Ильич вон как рассвирепел — подминает под себя все хлебные монополии. Вчера обозников Савельева по миру пустил — перекупил зерно на корню по бешеным ценам, давит конкурентов, чтоб Макару ни крохи не досталось.
— А ваш-то что же? Стерпел? — обратился управляющий к счетоводу.
— Куда там стерпел! Макар Иванович нынче земли скупает под железную дорогу. Где хитростью, где долговой удавкой людей сгоняет. Капиталы у него теперь заграничные, бездонные... И ведь никого из нас больше к главным бумагам не подпускает.
Анисимов и Ширяев правили уездом, каждый находясь в абсолютном одиночестве. Ни Гордей, ни Макар больше не доверяли никому — ни старым компаньонам, ни этим самым верным приказчикам, ни даже собственным теням.
— Задавят они нас, братцы, промеж собой, как жерновами мельничными, — тяжело вздохнул седой маклер, истово крестясь на темную икону в углу. — Сожрут друг друга, а костями нашими подавятся.
И это напряжение изо дня в день отравляло воздух, заставляя всю деловую изнанку Крутого Яра задыхаться в ожидании чего-то грандиозного и вместе с тем страшного.
Этот ядовитый воздух просачивался и сквозь тяжелые двери особняка Анисимовых.
И если городские маклеры могли лишь в страхе прятаться и ждать, чья возьмет, то Пелагея понимала: ей ждать нельзя. Чтобы выжить и навсегда закрепить свои права на империю мужа, ей нужен был наследник. Любой ценой.
Она долго стояла перед зеркалом, кусая губы. Выбрала самое дорогое парижское платье из изумрудного бархата с глубоким декольте, обрамленным черным кружевом. Сбрызнув запястья мускусом, она решительно вышла из спальни и спустилась вниз, в святая святых — кабинет мужа.
Макар сидел за массивным столом. В кабинете пахло сургучом и дорогим табаком. Он даже не поднял головы, когда скрипнула дверь.
Пелагея, мягко ступая по ковру, подошла к столу. Она попыталась придать своему лицу выражение покорной, любящей жены.
— Ты всё трудишься, Макар Иванович? — проворковала она, опуская ладонь на спинку его кресла. — Ночь на дворе, а ты всё над гроссбухами глаза портишь. Устал, поди?
Она наклонилась ближе, позволяя тяжелому, дурманящему аромату мускуса коснуться его лица.
— Макар Иванович, — голос Пелагеи стал ниже, с томной, бархатной хрипотцой. — Посмотри на меня. Посмотри, какое кружево... Мне привезли его прямо из Парижа, по специальному заказу.
Она изящным, отрепетированным перед зеркалом движением провела пальцами по черным узорам своего платья.
— Разве твоя жена не заслуживает быть самой нарядной в губернии? Разве нам не пора... вспомнить, что мы супруги, Макар? Оставь свои бумаги.
Макар Анисимов с хрустом размял затекшую шею, аккуратно промокнул чернила, закрыл гроссбух и только тогда повернулся к жене.
— Какое кружево, говоришь? — его голос звучал пугающе ровно, скучающе, без единой человеческой эмоции. — Из Парижа?
— Д-да... — запнулась она, чувствуя, как стремительно рушится ее дешевая театральная постановка. — Я подумала, тебе будет приятно...
— Мне будет приятно, Пелагея Гордеевна, когда цифры в моем балансе сойдутся, а инвестиции начнут приносить дивиденды, — ледяным тоном перебил ее Макар. Он откинулся в массивном кресле. — А пока что ты обходишься мне слишком дорого. Несоразмерно дорого.
— Макар, как ты можешь так говорить? — Пелагея вспыхнула, оскорбленное тщеславие прорвалось сквозь маску страсти. — Я твоя законная жена! Я спасла тебя от отца!
— Ты продала отца за французский счет, не путай понятия, — сухо хмыкнул ростовщик. — Твои шляпки, твои духи и твои истерики стоят больше, чем приносят реальной пользы моему дому.
Он резко подался вперед, опираясь локтями на сукно стола.
— Ты всерьез думаешь, что я не понимаю, зачем ты нацепила этот бархат и пришла сюда? — процедил Макар. — Ты поняла, что время уходит, а твое положение в этом доме висит на волоске.
— Я просто хочу быть тебе хорошей женой... — пискнула она, стремительно бледнея.
— Я покупал не манекен для примерки французских тряпок, Пелагея. Мне не нужна самая красивая кукла в городе. И мне совершенно не нужны твои заигрывания и этот дешевый парижский мускус.
— Да как ты смеешь?! — выкрикнула она, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые, горькие слезы бессилия. — Как мне зачать ребенка, если ты гонишь меня из кабинета и смотришь как на мебель?!
— Смею, — голос Макара стал тихим. — Свой супружеский долг я исполняю исправно, Пелагея Гордеевна. Я делаю всё для продолжения рода. Но проблема не в моем усердии. Проблема в том, что почва мертва.
Пелагея задохнулась, словно он ударил ее кулаком под дых.
— Мне нужен наследник. Сын. Которому я передам всё, что построил, — безжалостно добивал ее Макар, глядя прямо в ее расширенные от ужаса глаза. — А ты пуста, как высохший колодец. Я вложил в тебя столько денег, а ты до сих пор пустоцвет.
Он брезгливо кивнул на дверь.
— И избавь меня от своих вечерних визитов и этих жалких спектаклей с кружевами. Иди к себе. Молись, бей поклоны — делай что хочешь. Я приду к тебе сам. А до тех пор — не отвлекай меня от дел.
Макар отвернулся, снова открыл гроссбух и макнул перо в чернильницу. Пелагея стояла, задыхаясь от унижения. Она резко развернулась и выбежала из кабинета.
А на окраине Крутого Яра, за заставой, бушевала февральская вьюга. В доме Ивана и Марфы ветер завывал в печной трубе, бросая в слюдяные окна горсти колючего снега.
Но внутри крепко срубленной избыбыло жарко натоплено и пахло смолой, сухими травами и свежим хлебом. Иван сидел на лавке в углу и ремонтировал конскую сбрую.
Марфа подхватила тяжелый чугунок с наваристой кашей с печи и ухватом и потянула на себя.
— Сейчас ужинать будем, Ванюша, — крикнула она, стараясь перекрыть вой ветра за окном. — Только сальца добавлю…
Она сделала шаг к столу, и вдруг мир вокруг нее странно накренился. Пол ушел из-под ног, печь поплыла куда-то в сторону. В груди разлилась резкая дурнота, а ноги налились невыносимой слабостью.
Марфа охнула. Ухват выскользнул из ослабевших пальцев. Чугунок с грохотом рухнул на пол, расплескав кашу по чистым половицам. Сама Марфа, тяжело дыша, осела на широкую лавку, прижимая ладони к вискам.
Иван вскочил так резко, что опрокинул табурет.
— Марфуша! — он бросился к ней, падая на колени. — Марфа, что с тобой?! Господи, да ты белая вся!
— Не знаю... — прошептала она, тяжело ловя ртом воздух. — Голова кружится... Тошнит мочи нет... Ваня, мне страшно.
— Лежи, лежи, не вставай!
Он метнулся в сени, накинул тулуп прямо на рубаху.
— Я мигом! Я за Аксиньей!
Он выскочил на мороз, в самое пекло вьюги, не чувствуя холода. Через десять минут он ввалился обратно, ведя за собой старую соседку. Аксинья, кряхтя, скинула платок, вымыла руки в рукомойнике и строгим голосом велела:
— А ну, мужик, брысь в сени! Неча тут глазеть.
Иван вышел за дверь. Он мерил шагами тесные холодные сени, молясь всем святым, чтобы его Марфа не занедужила чахоткой или горячкой.
Наконец, дверь приоткрылась. Аксинья хитро щурилась, вытирая руки рушником.
— Ну что, плотник, — усмехнулась она в беззубый рот. — Чего трясешься, как лист осиновый? Не помирать твоя баба собралась.
— А что? Что за хворь, бабка?! — хрипло выкрикнул Иван, бросаясь к ней.
— Хворь эта скоро кричать начнет, — старуха похлопала его по плечу. — Твоя жена понесла. Наследника твоего ждет, вот что!
От радости Иван сначала остолбенел на секунду. А потом ввалился в горницу. Марфа сидела на лавке. Та самая Марфа, которую родная сестра безжалостно заклеймила «пустоцветом». Она смотрела на мужа, и по ее щекам ручьями текли слезы. Но это были слезы абсолютного счастья.
Иван рухнул перед ней на колени, спрятал лицо в ее переднике, и его широкие плечи затряслись от беззвучных рыданий. Марфа гладила его по вихрастой голове, плача вместе с ним. В их маленьком, пропахшем дымом доме, вопреки всем проклятиям и злобе, зарождалась новая жизнь.
А в это самое время, вернувшись в свою роскошную спальню после унизительного разговора с мужем, Пелагея рухнула на кровать. Слезы жгли лицо, но плакать было нельзя. Она понимала одно: ее время стремительно истекает.
Стряхнув с себя оцепенение, Пелагея начала действовать. Дрожащими пальцами она расстегнула изумрудное платье, сорвала с шеи бриллианты, вытащила из ушей дорогие серьги и бросила их на туалетный столик, словно мусор.
Порывшись в самом дальнем углу гардеробной, она достала простое, неприметное шерстяное платье своей горничной. Быстро натянув его, Пелагея туго замотала голову темной, потертой шалью, пряча под ней лицо и остатки былого лоска.
Она взяла из шкатулки тугой бархатный мешочек, в котором глухо звякнули золотые империалы, и спрятала его в глубокий карман. Ступая абсолютно бесшумно, Пелагея выскользнула из спальни. Она обогнула парадную лестницу и спустилась по узким, темным ступеням черного хода для прислуги. Щелкнул засов, и наследница империи Ширяевых шагнула в ледяную, промерзшую ночь.
Февральская вьюга ударила в лицо, перехватывая дыхание. Пелагея побежала по заснеженному переулку, проваливаясь в сугробы, пока не выскочила на перекресток. У покосившегося фонаря дремал захудалый, насквозь пропитый извозчик на старых розвальнях.
— Куда править, бабонька? — хрипло спросил извозчик, с трудом разлепляя веки.
— В Черную слободу, — глухо, из-под шали, ответила Пелагея.
Она назвала самое глухое и гиблое место в городе. Туда, куда когда-то ходил ее отец, чтобы вершить свои темные дела.
Извозчик вздрогнул и перекрестился:
— Свят-свят... Да ты в уме ли? Там же в ночи и за грош прирежут! Не поеду!
Пелагея достала блестящий золотой империал и сунула его прямо под нос мужику.
Там, в Черной слободе, по слухам, жила опальная, страшная знахарка, которую обходили стороной даже местные бандиты. За золото эта старуха давала отвары из целебных трав. И эти отвары дарили женщинам детей. Пелагею уже ничто не могло остановить…
Продолжение здесь https://dzen.ru/a/ahk7BJHzUlZPIJdO
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава: https://dzen.ru/a/ahaj9nB-cUrZJZ1_
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026