Был обычный вторник, начало апреля. Алиса налила себе вторую чашку кофе и листала почту с телефона — стоя, как стояла каждое утро у подоконника на кухне. Роман уже ушёл. На плите тихо остывала яичница, которую она забыла снять.
Зазвонил телефон.
— Алисонька, ты где?
— На кухне, мам. Собираюсь.
— Я ненадолго. Мы с отцом думаем, может, в субботу зайдёте? Я холодец сделаю. Я давно вас не видела.
Алиса посмотрела на часы. До совещания — пятьдесят минут. До метро — двенадцать.
— Зайдём. Только не очень поздно.
— Конечно, дочка. Ты сейчас как? Очень загружена?
— Как всегда.
— Ну, ты у нас молодец. Всё у тебя получается.
В голосе матери было что-то — Алиса не сразу поняла, что именно. Какая-то неестественная мягкость. Так с ней не разговаривали уже давно — может быть, с тех пор, как она поступила в институт и переехала.
— Мам, у вас всё нормально?
— Всё хорошо. Просто соскучилась. До субботы, Алисонька.
Гудки.
Алиса допила кофе — он успел остыть, пока она слушала — и поставила чашку в раковину. Сняла очки, протёрла стёкла свитером, надела обратно. Поглядела в окно. Во дворе кто-то выгуливал маленькую собаку. На подоконнике осталась пустая чашка. Запах кофе уже истаял.
«Холодец», — подумала Алиса. — «Холодец они делают только когда что-то нужно».
***
Они приехали к родителям к семи. Роман нёс пакет с тортом и бутылкой вина, Алиса — букет. Лестничная клетка пахла так же, как двадцать лет назад: пылью с ковра и чьей-то жареной картошкой с пятого.
Дверь открыл отец. На нём была домашняя рубашка в полоску. На безымянном пальце правой руки — массивная печатка с тёмным камнем, которую он носил, сколько Алиса себя помнила. Отец машинально провернул её на полоборота — он делал так, когда нервничал.
— Заходите. — И через плечо, в сторону кухни: — Зоя, они пришли.
Из кухни раздалось:
— Слышу, Лёня. Иду.
Стол был накрыт. Скатерть — в мелкую красную клетку, такая же, как всегда. В центре стола — большая овальная тарелка с холодцом. Алиса знала каждую жилку в этом холодце: они с матерью играли в эту игру лет двадцать пять. Алиса не ест — мать делает. Мать не спрашивает почему — Алиса не объясняет.
— Ну, рассказывайте, — сказал отец, разливая вино. — Как работа, Алиса?
— Нормально, пап.
— А поконкретнее?
— Запустили продукт в феврале. Сейчас собираем обратную связь.
— А по деньгам?
Роман посмотрел на Алису.
— Пап, ну ты как всегда сразу с козырей.
— А что не так? Я родной отец. Я могу спросить.
— Можешь, — сказала Алиса. — Только я не хочу.
Мать поставила перед каждым тарелку. Сначала Роману, потом отцу, потом Алисе. Себе — в последнюю очередь. Села.
— Алисонька, попробуй холодец. Я с укропом сделала.
— Мам, ты же знаешь.
— Что я знаю?
— Что я не ем холодец.
— А, ну да. — Мать улыбнулась так, как улыбалась всегда: уголками рта, не глазами. — Я и забыла.
Роман молчал. Он уже видел это всё не первый раз.
После второго бокала вина отец отодвинулся от стола. Печатка снова крутанулась на пальце.
— Алиса, у нас к вам разговор.
«Вот», — подумала она. — «Сейчас будет».
— Слушаю.
— Мы с матерью думаем менять квартиру.
— А что не так с этой?
— Маленькая. Третий этаж без лифта. Мать уже не молодая, у меня колено.
— Ну, поменяйте.
— Поменять — это поменять. Мы хотим купить новую. Нам нужно пять миллионов.
Алиса сняла очки. Положила на скатерть, рядом с тарелкой. Шнурок остался на шее.
— Пять миллионов.
— Да.
— У меня?
— Ну, не у Кирилла же.
Мать молча подливала Роману чай. Чайник звякнул о край чашки — единственный звук в комнате.
— Пап, — сказала Алиса. — Это не разговор.
— Почему это?
— Потому что так не говорят.
— А как говорят?
Алиса посмотрела на мать. Мать смотрела в чашку Романа.
— Мам, ты согласна?
— Мы с отцом всё обсудили, Алисонька. Решили, что лучше будет, если ты поможешь.
— Лучше для кого?
— Для всех. Ты ведь у нас умница, у тебя получается. А нам с отцом уже поздно начинать заново.
Алиса не ответила. Надела очки обратно. Шнурок коротко стукнул о пуговицу блузки.
— Я подумаю, — сказала она.
— Долго? — спросил отец.
— Пап.
— Что — пап? Нам с матерью нужно понимать.
— Понимать что?
— На что мы можем рассчитывать.
Роман тихо отодвинул стул.
— Зоя Павловна, спасибо за ужин. Нам пора.
Они оделись в прихожей молча. Мать стояла в дверях кухни. Отец — у двери в комнату.
— Алисонька, ты не сердись.
— Я не сержусь, мам.
— Просто подумай.
— Подумаю.
Дверь закрылась. На лестничной клетке Роман взял её за руку.
— Лис.
— Не сейчас, Ром.
Они спустились молча. На улице шёл мелкий апрельский дождь — даже не дождь, а холодная морось. Машина стояла за углом.
— Что хочешь — то и делай, — сказал Роман в машине. — Я с тобой.
— Я ещё не знаю, что хочу.
***
Через неделю Алиса написала брату. «Кирюх, давай встретимся. Среда, час дня. Кафе "Парус" у моего офиса.»
Кирилл пришёл первым. Сидел у окна, в куртке, не снимая её. Перед ним стояла чашка эспрессо — он крутил её по блюдцу, как фишку.
— Лис.
— Привет.
Она села напротив. Заказала чай. Кафе было почти пустым — между обеденными часами всегда так. За соседним столиком парень с ноутбуком цедил холодный кофе через трубочку — лёд время от времени постукивал о стенки стакана, и это был единственный посторонний звук.
— Ты уже знаешь? — спросил Кирилл.
— Что?
— Про квартиру.
— Знаю. Поэтому и позвала.
Кирилл хмыкнул. Поправил рукав — на запястье мелькнула татуировка, которую он сделал в восемнадцать. Дата. Какая — Алиса так и не спросила, а он не сказал.
— Лис, ты вот что. Ты не первая, кому они это сказали.
— То есть?
— Они уже год эту песню поют. Сначала тёте Свете из Калуги. Потом Гале с пятого. Потом ещё кому-то из бывших коллег отца. Всем рассказывают, что переезжают.
— Куда?
— В новостройку у парка. Они там были на просмотре в прошлом году. Батя всё на своей «Тойоте» туда ездил, смотрел квартиры.
Алиса не ответила. Поднесла чашку к губам, не отпила, поставила обратно.
— То есть они уже всем сказали, что переезжают.
— Лис, они там сидят как в осаде. Им стыдно сказать «передумали». Им стыдно сказать «не хватает». Им проще сказать «дочь даст».
— А я при чём?
Кирилл помолчал. Положил локти на стол. В этот раз он не улыбнулся, не вставил ни «Лис», ни обычной своей подколки.
— Ты при том, что ты — это единственное, чем они могут хвалиться. Других побед нет.
— У них ты есть.
— Я не победа, Лис. Я не съехал, не женился, не зарабатываю. Я живу у них в комнате. Я для матери — повод не быть одной. А ты — повод гордиться.
Алиса смотрела в чашку. Чай был тёмный, почти чёрный — она забыла его разбавить водой.
— Кирюх, а если я не дам?
— Не дашь — найдут другое объяснение для тёти Светы. Скажут, что цены выросли, что передумали. Они всю жизнь так живут.
— А если дам?
Кирилл пожал плечами.
— А если дашь — они тебе никогда не простят.
— Чего?
— Того, что у тебя были эти пять миллионов.
Кирилл допил эспрессо одним глотком. Встал, надел куртку до конца, застегнул.
— Лис, я пойду. Не злись на них сильно. Они не злые.
— Я знаю.
— Им просто очень стыдно.
Он вышел. Дверь кафе тренькнула колокольчиком. Алиса осталась за столиком ещё минут двадцать. Чай остыл. Она его так и не допила.
***
Дома Роман не спрашивал. Он сидел на диване с ноутбуком, поднял голову, когда она вошла. Молча подвинулся.
— Я говорила с Кирюхой.
— И?
— Они уже год всем рассказывают, что переезжают. У них нет денег. И не было.
Роман закрыл ноутбук.
— Лис, ты что хочешь сделать?
— Не знаю. Хочу поговорить с мамой.
— Одна?
— Одна.
— Ладно.
Он не уговаривал, не отговаривал. За это, среди прочего, она когда-то и выбрала его.
***
Через десять дней после кафе Алиса снова приехала к родителям. Это была суббота. Она сказала, что Роман задержался на работе.
Отец открыл дверь. На нём была та же домашняя рубашка.
— Одна?
— Одна, пап.
— Заходи.
В гостиной была та же скатерть в красную клетку. На столе ничего не стояло — ни тарелок, ни чашек, ни холодца. Скатерть была пустая, голая, в складках от старой стирки.
— Чай будешь? — спросила мать с кухни.
— Не буду, мам. Сядь, пожалуйста.
Мать вышла. Села напротив. Отец — сбоку, в кресле, как судья. Печатка дважды провернулась на безымянном пальце.
— Я разговаривала с Кириллом.
Мать сложила руки на коленях. Отец дёрнулся в кресле.
— И что Кирилл?
— Что вы год говорите всем, что переезжаете.
Мать молчала. Отец сказал:
— Кирилл много знает.
— Пап, это правда?
— Это не его дело.
— Пап.
— Да, — сказала мать. — Правда.
Алиса достала из сумки белый конверт. Положила его на голую скатерть. Конверт был тонкий, не толстый — было видно, что там не пять миллионов. Сколько — никто не спросил.
— Что это? — сказал отец.
— Это вам.
— Сколько здесь?
— Пап. — Алиса смотрела на мать, не на него. — Мам. Я не дам пять миллионов.
Мать кивнула. Не сказала ничего.
— Я дала бы. — Алиса говорила медленно, подбирая. — Если бы вы сказали правду. Если бы сказали: «дочка, мы запутались, помоги». Я бы дала. Это нормально — помогать родителям.
— Алиса, — сказал отец.
— Пап, подожди. Я не закончила. Но вы не запутались. Вы решили, что я должна. Что я ваша инвестиция. И что я обязана отдавать дивиденды.
— Никто не говорил про дивиденды, — резко сказал отец.
— Пап. Ты сейчас называешь меня "Алиса". Ты меня всю жизнь так называешь. Мама — Алисонька, а ты — Алиса. Я думала, ты так уважение показываешь. А ты, оказывается, просто со мной как с партнёром по сделке.
— Это всё, что ты пришла сказать? — спросил отец.
— Нет. Я ещё пришла сказать, что в конверте — небольшая сумма. На отпуск. Поезжайте куда хотите, мам всегда хотела море. Это вам подарок. Просто подарок, без условий.
Мать смотрела на конверт. Не трогала.
— А пять миллионов — нет?
— Нет, мам.
— Почему?
— Потому что о помощи просят. А вы не попросили — вы выставили цену. За то, что я выросла и стала отдельной от вас. Это не помощь. Это счёт.
В комнате стало очень тихо. За стеной мягко загудел лифт — кто-то поехал вверх. Где-то у соседей бубнил телевизор, неразборчиво.
— Алисонька, — сказала мать. — Ты на нас обиделась?
— Нет, мам. Я не обиделась. Я просто поняла.
— Что поняла?
— Что я для вас не дочь. Я для вас — функция.
Отец встал.
— Это перебор, Алиса.
— Может быть, пап. Я думала об этом всю неделю.
Мать молча взяла конверт. Не открыла, не пересчитала. Просто отодвинула в сторону — не к себе и не от себя, а вбок, как будто это была чужая вещь, попавшая на их стол.
— Иди, дочка, — сказала она. — Поздно уже.
Алиса встала. Пошла в прихожую. Натянула пальто. Мать вышла за ней.
— Алисонька.
— Да, мам.
— Когда ты приедешь в следующий раз?
— Не знаю.
— Алисонька.
— Мам, я не знаю.
Дверь закрылась. На лестничной клетке так же пахло пылью и чьей-то жареной картошкой, как и в прошлый раз. Алиса спустилась пешком. Постояла у подъезда. Дождя уже не было. Воздух был сырой, серый, апрельский.
В машине она достала телефон. Хотела позвонить Роману. Не позвонила. Просто поехала.
***
Спустя месяц.
За этот месяц мать не позвонила ни разу. Алиса считала дни первую неделю, потом перестала. На работе шёл квартальный отчёт — было не до счёта.
Она сидела в офисе поздно вечером, одна. За стеклянной дверью кабинета — пустой open-space, чёрные мониторы, отражения в окнах. На столе — открытый ноутбук, две чашки (одна с кофе, одна с водой), очки на шнурке.
Зазвонил телефон. Она посмотрела на экран. «Мама».
Подняла.
— Алисонька.
— Да, мам.
— Я хотела сказать. Мы с отцом съездили в Калугу. На три дня. К твоей тёте.
— Хорошо.
— Конверт — это было правильно.
Алиса молчала. Сняла очки. Протёрла стёкла.
— А пять миллионов — нет.
— Я знаю, мам.
— Я долго думала. Знаешь, я что поняла? Я к тебе привыкла как к девочке. Маленькой. И когда ты выросла — мне нужно было какое-то доказательство, что ты всё ещё моя. Я и попросила деньги. А это, оказывается, не доказательство.
— Мам.
— Я знаю, дочка.
— Мам, ты ко мне в субботу приедешь?
В трубке стало тихо. Алиса слышала, как где-то на той стороне линии — далеко — играл телевизор. Что-то про погоду.
— Я подумаю, Алисонька.
— Подумай, мам.
— До свидания.
— Пока.
Мать положила трубку. Алиса услышала короткие гудки и держала телефон у уха ещё секунду. Потом положила его на стол экраном вниз.
За окном Москва горела жёлтыми пятнами окон в чужих домах. Алиса подвинула ноутбук поближе. До конца квартального отчёта оставалось три экрана таблиц.
Она надела очки обратно. Шнурок коротко стукнул о пуговицу блузки.