Кафе «Бродячая собака» и другие... Как кофе, табак и сырость стали катализаторами великой поэзии
В начале XX века Россия переживала странное, лихорадочное цветение. До катастрофы оставалось совсем немного — полтора десятилетия, — а пока воздух был наэлектризован предчувствиями. Возникали и рушились литературные манифесты. Художники спорили с поэтами, поэты — с философами, философы — с мистиками. Культура Серебряного века не была музейным явлением. Она была живым, дышащим организмом, который существовал не в академических аудиториях, а в особых местах силы. И главным из таких мест силы стал подвал.
Подвал на Михайловской площади, дом пять. Но чтобы понять суть Серебряного века, надо сначала вдохнуть его воздух.
Газеты Серебряного века и подпольная хроника эпохи
Если бы мы перелистали газеты Серебряного века за 1912 или 1913 год, то обнаружили бы странную двойственность. Официальная хроника сообщала о думских дебатах и визитах высоких особ. А в колонках литературной хроники, набранных петитом, творилась иная жизнь. Там писали о вечерах в «Бродячей собаке». О скандальных чтениях футуристов. О диспутах, заканчивавшихся вызовом к барьеру.
Именно газетные заметки, часто ироничные, а порой и возмущённые, зафиксировали поразительный факт: культура Серебряного века, история которой ещё не была написана, рождалась не в редакциях толстых журналов, а в прокуренных кафе, на чердаках и в подвалах. Там, где можно было перекричать соседа, разбить бокал о камин и прочесть стихи, которые через десять лет войдут в хрестоматии.
«Беспородные, но гениальные»: Как родилось главное кафе поэтов Серебряного века
Кафе поэтов Серебряного века — так позже назовут это место мемуаристы. Но 31 декабря 1911 года, когда Борис Пронин открывал двери подвала на Михайловской, никто не думал о громких ярлыках. Просто собрались «свои». Название придумал поэт Пётр Потёмкин — «Бродячая собака». Это ведь о них: беспородные, неприкаянные, бездомные, но при этом — художники, поэты, артисты.
Когда сегодня говорят «кафе Серебряного века», то представляют нечто богемно-изысканное, с бархатными портьерами и официантами в белых перчатках. Ничего подобного. Кафе «Бродячая собака» Серебряного века представляло собой три крошечных зала с земляными полами, крытыми коврами. От ковров, по воспоминаниям поэта Георгия Иванова, «пахло сыростью и псиной, но это никого не смущало».
Стены главного зала расписал художник Сергей Судейкин — яркие цветы, диковинные птицы, фигуры в духе народного лубка. В углу — камин, сложенный из дикого камня. На каминной доске — самовар. Никакого электричества. Только свечи. Их мерцающий свет делал лица красивее, а слова — глубже. И над всем этим — запах.
Главный запах — жжёный кофе. Его варили тут же, у камина, в старой медной турке, которую Пронин привёз из Константинополя. Второй — табачный дым: папиросы «Мечта», «Зефир», трубка Гумилёва. Третий — та самая подвальная сырость, которая, смешиваясь с кофе и табаком, рождала то, что завсегдатаи называли «духом Собаки».
Культура Серебряного века была культурой запахов, а не стерильных музейных залов. Ни одна газетная рецензия не могла передать этого: как пахнет вдохновение. А оно пахло именно так — кофе, табак, сырость.
«Здесь воздух пьют стихами»: поэты, ставшие мифом
К 1913 году кафе поэтов Серебряного века на Михайловской площади стало местом, куда стремились все, кто держал в руках перо. Вход для «чужих» — пять рублей (состояние!), для «своих» — свободный. Своими считались те, кто прошёл посвящение в шутливый «орден Собаки» и получил орденский знак — металлическую собачью морду на цепочке.
Вечер. Мерцают свечи. За столиком у камина сидит Анна Ахматова — в чёрном, с неизменной челкой и янтарными бусами. Она никогда не читала первой. Ждала. И когда просили — вставала медленно, словно делая одолжение, и в наступившей вдруг тишине звучал её низкий, чуть глуховатый голос. Именно здесь, в этом подвале, несколько лет назад Гумилёву показали стихи никому не известной гимназистки Ани Горенко, и он сказал коротко: «Вот это поэт».
Осип Мандельштам — в поношенном, но чистом сюртуке, вечно мёрзнущий, заказывал только кофе. Сидел, сжавшись в комок, и вдруг — взрывался стихами, как вулкан. Один из случайных посетителей, молодой человек в студенческой тужурке, однажды не выдержал и спросил:
— Простите, сударь, а почему вы всё время дрожите? Здесь же тепло!
Мандельштам поднял на него близорукие глаза и ответил тихо, но внятно:
— Мне холодно от собственных стихов.
Студент оторопел и больше вопросов не задавал.
Владимир Маяковский врывался в подвал, как ураган — в жёлтой кофте, огромный, громогласный. Читал стоя во весь рост, заглушая голосом и гул камина, и звон бокалов. 13 марта 1913 года он прочёл здесь «А вы могли бы?», и публика устроила овацию.
Николай Гумилёв — офицерская выправка, трубка в зубах, чёрный кофе без сахара. Признанный мэтр. Велимир Хлебников появлялся редко, сидел молча, что-то бормотал под нос, а потом вдруг начинал читать «заумные» стихи, вводя публику в транс.
Серебряный век России смотрел на себя в эти свечные зеркала подвала.
Не только «Собака»: география культуры
Было бы ошибкой думать, что вся культура Серебряного века сосредоточилась в одном подвале на Михайловской. В Москве гремела «Бубновая валет», в Петербурге — «Цех поэтов», в Киеве, Одессе, Харькове возникали собственные кружки. Но именно кафе Серебряного века — и прежде всего «Бродячая собака», а позже «Привал комедиантов» — стали универсальной формой существования творческой энергии. Почему кафе? Потому что это был нейтральный, демократичный, а главное — живой формат. Здесь стирались сословные границы. Здесь символист мог спорить с акмеистом, а футурист — с обоими сразу.
Именно в этих спорах, в этом табачном дыму, в этом звоне кофейных чашек ковалась та самая суть Серебряного века, которую не сформулировать в одной формуле. Это было время, когда искусство перестало быть украшением жизни и стало самой жизнью.
«Дух Собаки»: запах как машина времени
Георгий Иванов в мемуарах «Петербургские зимы» оставил поразительное свидетельство о том, как запах становится якорем памяти:
«В „Бродячей собаке“ пахло жжёным кофе, который варили тут же, у камина, в медной турке — старой, закопчённой, привезённой Прониным из Константинополя. Этот запах, смешанный с табачным дымом и сыростью подвала, создавал неповторимую атмосферу, которую мы называли „духом Собаки“. Когда через много лет я случайно почувствовал запах жжёного кофе — на мгновение я снова оказался там, в подвале на Михайловской, среди теней ушедших друзей».
В этих словах — ключ к пониманию того, что такое культура Серебряного века, история которой не сводится к манифестам и датам. Это была культура живого общения, тактильного, обонятельного, звукового. Стихи здесь не читали — их проживали.
Здесь состоялась премьера блоковской «Незнакомки». Здесь Мейерхольд представлял авангардные идеи. Здесь Маяковский впервые читал «Облако в штанах». Здесь рождались и умирали литературные репутации. И все эти события были пропитаны тем самым «духом Собаки» — кофейно-табачно-сырым, единственным в своём роде.
Финал под аккомпанемент сухого закона
3 марта 1915 года подвал опечатали. Формальная причина — нарушение сухого закона: шла Первая мировая война, алкоголь был запрещён, а в «Собаке» вино лилось рекой. Но историки сходятся во мнении: истинной причиной стало то, что власти видели в клубе рассадник вольнодумства. За три года существования «Собака» ни разу не получала официального разрешения на работу — и три года её не трогали. А потом тронули.
Культура Серебряного века лишилась своего главного алтаря. Но запах остался — в мемуарах, в стихах, в коллективной памяти.
Когда сегодня говорят «Серебряный век России», чаще всего имеют в виду имена. Ахматова, Мандельштам, Гумилёв, Блок, Маяковский. Но суть Серебряного века была не только в именах. Она была в особом качестве воздуха — того самого, что закручивался вихрем в подвале на Михайловской площади. В нём смешивались три простых компонента: кофе, табак и сырость. Но именно из этой гремучей смеси рождались стихи, пережившие столетие.
Культура не живёт в безвоздушном пространстве. Ей нужны стены — пусть даже это стены сырого подвала. Ей нужен запах — пусть даже это запах жжёного кофе и папирос. Ей нужны голоса — спорящие, кричащие, читающие стихи до рассвета. Уберите это — и останутся только имена в энциклопедиях.
Но культура Серебряного века — жива. Достаточно закрыть глаза, представить треск свечи и вдохнуть. И вот ты уже там, среди теней.
А из угла доносится голос Ахматовой:
«...Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда...»