Мёртвые шли не на дружину. Они шли на меня.
Я поняла это раньше, чем успела испугаться, — тем холодным, ясным чутьём, которому в моём теле места не было. Бледные фигуры тянулись из тумана мимо коней, мимо обнажённых мечей, прямо к моей телеге. К той, в которой везли невесту. В которой везли кровь.
— Не руби! — крикнула я Гриде, сама не зная откуда взялись слова. — Железом их не возьмёшь!
Договорить не успела. Ждана уже была на ногах.
Маленькая, кривая, она спрыгнула в грязь легко, будто скинула разом лет сорок. Обвела вокруг телеги черту — горсть золы пополам с чем-то горьким — и заговорила. Тихо, складно, на одной ноте. Слов я не разбирала. Но туман у черты загустел и встал, как вода перед стеклом.
Заложные встали тоже. Тянулись — и не могли переступить. Скребли воздух у незримой стены, и от этого скрежета заходились зубы.
— Гони! — рявкнула Ждана не своим голосом. — Гони, покуда держу!
Прокша хлестнул коней. Телега рванула, и черта поехала с нами — старуха гнала её перед собой, как пастух стадо. Дружина сомкнулась с боков, факелы в небо. Гридя скакал у самого колеса, белый, с так и не пригодившимся мечом.
Дорога пошла вверх, прочь от топей, и туман редел с каждым шагом. У последнего поворота я обернулась.
Заложные стояли у кромки мглы. Дальше не шли. Смотрели нам вслед провалами вместо глаз — и медленно оседали назад в туман, будто их втягивало туда, откуда подняло. Они не могли уйти от своей прорехи.
А я — могла.
Я считала свой пульс. Сто двадцать. Объяснимо: шок, ночь без сна. А вот другое — что я их узнала, что знала про железо, знала, где встанет стена, — этому объяснения не было. Списала на чутьё. Двадцать лет в приёмном покое учат угадывать беду раньше ума.
Очень хотелось, чтобы дело было только в этом.
Червень я увидела на закате следующего дня.
Крепость стояла на голой скале — серая, угрюмая, вросшая в камень так, будто сама из него выросла. Узкие окна-бойницы. Чёрные волчьи стяги рвал ветер. Ни огонька, ни звона — только ворота, заглатывающие нас, как пасть.
Невесту-чужачку здесь ждали примерно так, как хирург ждёт сепсиса. По тем же причинам: чужое, занесённое извне. Ставни захлопывались при нашем проезде, бабы отворачивались, крестясь. Отроки у коновязи разглядывали меня в упор — будто прикидывали, надолго ли.
Встречала меня не родня и не пир. Встречала ключница — высокая, сухая, с лицом, на котором улыбка, похоже, не приживалась годами. Связка ключей на поясе. Губы в нитку.
— Малуша, — представилась она так, будто делала одолжение. — Покажу покои. Князь велел.
— А сам князь? — спросила я.
И он вышел. Из темноты под аркой — высокий, в потемневшей коже, с теми же чересчур светлыми глазами. Я не видела его с того утра, как он ускакал вперёд. И чужое тело качнулось к нему, как игла компаса к северу, — тёплым, уверенным узнаванием, которое я гнала с той самой ночи. Я стиснула зубы. Предатель. Не он — оно. Моё собственное нутро.
— Доехала, — сказал Збыслав. Не вопрос. Просто отметил, что товар прибыл целым.
— Заложные на дороге, — сказала я. — У проклятых земель. Тянулись на мою кровь. Тебе бы это знать.
Что-то дрогнуло в его лице. Не страх — расчёт.
— Знаю теперь. — Он оглядел меня коротко, без тепла, и задержал взгляд на запястье, где была кровь в ту первую ночь. — Тут тебя не полюбят, Воронецкая. Привыкай. Я дал тебе стену от нави. Стену от языков за этими стенами не построит никто. — Он повернулся уходить. — Свадьба на третий день. До того в этом доме тебя не тронут — за это отвечаю.
И ушёл. Не спросил, цела ли, не глянул, как устроят. Приданое уже в сундуке — чего глядеть.
Гридя, что стоял рядом, виновато тронул оберег.
— Вы не серчайте, княгиня, — шепнул он. — Он завсегда такой. А я тут, при дворе. Чего надо — кликните.
Это было самое тёплое, что я услышала за весь день.
Девчонку прислали ко мне в сумерках — «прибраться да услужить». Малуша явно отрядила её в наказание: погляди, мол, за чужачкой, — и наверняка ждала, что та чужачку и невзлюбит.
Любава — так её звали — вошла надутая, настроенная ненавидеть меня по долгу службы. Маленькая, круглая, румяная, лет шестнадцати. Стелила постель, гремя всем, чем можно, и старательно на меня не глядя.
Я заметила её руки. Красные, в трещинах до крови — от ледяной воды, от стылого камня.
— Дай-ка. — Прежде чем она опомнилась, я взяла её ладонь в свои. — Болит небось так, что и ложку держать тошно.
Любава вытаращилась, будто я заговорила на птичьем языке.
— У моей ведуньи есть мазь, — сказала я. — Без всякого колдовства, не бойся. Возьмёшь на ночь — к Купале забудешь.
И девчонку прорвало.
Оказалось, молчать Любава не умела в принципе — копила весь вечер, как пар под крышкой. На меня обрушилось всё разом: кому не верить, отчего нельзя в восточную башню и почему в доме все говорят шёпотом, едва речь о князе.
— А князя тут боятся, — частила она, обмирая от смелости. — Воевода лучший на рубеже, цены ему нет. Только… — Она оглянулась на дверь. — Только была ведь у него уже жена. Княгиня Велена. Красавица, тихая.
— И что с ней сталось? — спросила я ровно, хотя внутри что-то подобралось.
— Истаяла. — Любава перекрестилась. — Зачахла за зиму, как свечка сгорела. Была — и нет. А люди говорят… — совсем шёпотом, — князь свёл. Не любил, не грел — вот и завяла при живом муже. А ещё сказывают, в её горнице, что наглухо заперта, иной ночью свеча сама зажигается. Я не видала! Малуша болтать запретила.
«Истаяла за зиму, как свечка». Врачебная половина выхватила это прежде суеверной: не похоже на «не грел». Похоже на хворь, что выпивает человека досуха. Только какая хворь оставляет после себя свечи, что горят сами?
— Спасибо, Любава, — сказала я. — Ты первый человек в этом доме, кто говорил со мной как с живой. Этого я не забуду.
Девчонка вспыхнула до ушей, неуклюже поклонилась — и из соглядатая стала моей. Так просто. Иногда свой человек стоит ровно одной мази и одного доброго слова.
Спать я не могла.
Лежала в чужой холодной горнице, и в голове крутилось всё разом: мёртвые, что шли на мою кровь; холодный муж; женщина, что истаяла за зиму; свеча, что горит сама.
А чужое под рёбрами, что не унималось ни за вёрсты, ни за стенами, теперь будто чего-то ждало. Тянулось в темноту. Беспокойное, как пёс, заслышавший шаг хозяина за тремя дверями.
Я встала и подошла к узкому окну — глотнуть ночного воздуха, пока не свихнулась от мыслей.
Двор внизу заливала полная луна. Пусто, голо, серебряно. И посреди двора стоял волк.
Огромный. Больше любого зверя, что я видела в этой жизни и в прошлой. Чёрный, с тяжёлой холкой, он стоял неподвижно и смотрел вверх. На моё окно.
И то тёплое, чужое, что жило во мне все эти дни, качнулось ему навстречу — радостно, узнавающе, как игла к северу.
Зверь не двинулся. Просто смотрел — снизу вверх, не мигая.
И глаза у него были человеческие. Те самые, чересчур светлые. Глаза, в которые я смотрела, когда сказала «согласна».
📖 Все главы цикла: «Кровь и Грань» | Следующая глава
Подпишитесь, чтобы не пропустить продолжение — новые главы выходят каждый день.