К утру я перебрала все разумные объяснения и одно за другим отмела. Галлюцинация от недосыпа? Я двадцать лет отработала на сутках и знаю свои галлюцинации, — они не смотрят на тебя человеческими глазами и не уходят прочь, аккуратно ступая по росе. Сон? Я не спала. Огромный чёрный волк во дворе под луной мне не приснился. И глаза у него были те самые — слишком светлые. Те, в которые я сказала «согласна».
А сегодня в эти глаза мне предстояло сказать это снова. При свидетелях, перед чужим богом. Меня выдавали замуж второй раз в жизни: в первый были фата, ресторан и тамада с конкурсами, теперь — рушник, капище и жених, смотревший на наш брак как на договор поставки. Поставляли, разумеется, меня. Вместе с кровью.
Любава затягивала на мне свадебное очелье и трещала без умолку: молчать ей было страшнее, чем выходить замуж самой.
— Вы не серчайте, княгинюшка, что двор нынче... — она поискала слово помягче и не нашла, — неласковый. Они ж не со зла. С непривычки.
— С непривычки к чему? К княгиням? — Я разглядывала в мутном серебре зеркала чужое молодое лицо, к которому за неделю так и не привыкла.
Любава замялась, спрятала руки в передник. Ещё семь дней назад её ладони были в кровавых трещинах от ледяной воды — теперь гладкие: мазь Жданы сделала своё. Девочка поймала мой взгляд и покраснела.
— К здешним, — выговорила она тихо. — Прошлая-то княгиня... до весны не дожила. Вот и шепчутся.
«Истаяла за зиму, как свечка», — всплыло её же вчерашнее. Я отогнала эту мысль.
— А они гадают, протяну ли я хоть до Купалы, — закончила я за неё.
— Ой, я не то хотела!.. — Любава прижала ладони к щекам.
— Хотела. И правильно. — Я повернулась к ней. — Только знаешь что? Я лечила тех, кого уже отпели. Я не из тех, кто ложится и тихо тает. Запомни. И им передай.
Она глянула на меня так, будто я пообещала разогнать тучи руками. И вдруг улыбнулась — впервые без страха.
Капище Лады стояло на поляне за стенами — берёзы, врытый в землю идол с ласковым, стёртым дождями ликом, рушники на ветвях. Богиня любви и семейного лада. От такой иронии у меня свело скулы.
Народ стоял полукругом, всё те же лица исподлобья. Збыслав ждал у идола — впервые не в потемневшей коже, а в чёрном с серебром. Так одевают не жениха, а воеводу на переговоры с тем, кому не верят.
Старая жрица повязала нам запястья одним рушником, шитым красным по белому. Грубое полотно стянуло мою руку и его. Тёплую. Живую.
И оно качнулось снова — то самое, чужое, из-под рёбер, где никакой анатомии не место. К нему, как игла к северу, без спросу. «Это не я», — сказала я себе, как говорила уже которую ночь. Получалось всё хуже.
Збыслав почувствовал — не мог не почувствовать, рука к руке. И впервые за весь обряд посмотрел мне прямо в глаза.
Он знал. Знал, что вчера я стояла у окна — что видела двор, луну и того, кто смотрел на меня снизу вверх. Между нами под этим дурацким рушником лёг весь ночной двор. И ни один не сказал ни слова.
Жрица соединила наши ладони. Народ нестройно прокричал здравицу. Лада, надо думать, осталась довольна.
Я — нет.
Пировали в дымной палате, где пахло жареным мясом и кислым мёдом. Меня усадили по правую руку князя — и за весь пир он сказал мне три слова: «Ешь. Дорога была долгая».
Зато смотрели все. Такие взгляды я научилась читать ещё в первой жизни: так глядят родные на врача, что вышел из операционной, но ещё молчит. Только здесь ждали обратного.
— Не глядите вы на них, княгиня. — Рядом возник Гридя, конопатый, с торчащими ушами, и заботливо подвинул мне блюдо. — Дворня — она как гуси: пошипят и привыкнут. Вы пирога возьмите, с визигой, пока бояре не растащили.
Простодушная доброта в ледяном зале грела лучше очага. Я взяла пирог — он и правда был хорош.
В дальнем конце стола вполголоса помянули «чужачку» и «ворожбу» — и осеклись, поймав взгляд князя. Языки это всё равно не остановит; и это я уже знала.
К опочивальне он проводил меня сам — молча, тёмными переходами, и стража отводила глаза.
У двери остановился. Не вошёл.
— Можешь не бояться за свою честь, — сказал ровно, глядя поверх моего плеча. — Этот брак дал тебе имя и стену. Большего меж нами нет. Постели я с тебя не спрошу.
— Какое облегчение, — отозвалась я. — А то я уж боялась, придётся изображать страсть. У меня с этим в последнее время неважно.
В углу его рта что-то дрогнуло. Не улыбка — тень от неё.
А потом он наконец посмотрел мне в глаза. И не было в них ни льда, ни расчёта. Было другое — тёмное, загнанное, почти как страх. Между нами снова встал ночной двор. Он открыл было рот.
И не сказал ничего.
— Запри дверь изнутри, — обронил вместо этого, уже отворачиваясь. — В этих стенах живут не только те, кто кланялся тебе сегодня.
И ушёл. В ночь. Вниз, во двор, где стыла луна.
К окну я не подошла. Я и так знала, что ждёт меня внизу, в темноте.
Дверь я заперла. Села на край огромной чужой постели под балдахином, шитым волками, и стала ждать.
И вдруг засмеялась.
Сперва тихо, потом всерьёз, зажимая рот ладонью, — чтобы стража не решила, что княгиня тронулась умом в первую же ночь. А что мне ещё оставалось?
Мне тридцать семь. Я дважды замужем — и оба раза мимо. Чужое тело, чужое имя, муж, который оборачивается волком и предпочёл моей постели зимний двор. Меня выдали ради крови, как корову с хорошим удоем. И полкрепости ждёт, когда я умру.
Если над этим не смеяться — придётся плакать. А плакать я разучилась ещё в реанимации: слёзы там не помогали никому.
Так что я смеялась. И где-то глубоко, под смехом, та чужая тёплая тварь под рёбрами всё тянулась за ним — в темноту. Вот её бы я вырезала. Без наркоза.
Уснула я только под утро. И почти сразу — стук.
— Княгиня! С добрым утром, с первым утром в дому! — В дверях стояла молоденькая холопка, которой я прежде не видела, с серебряным кубком на рушнике. — Велено поднести. Обычай у нас: новая хозяйка первое утро встречает чарой — чтоб дом её принял.
За её спиной маячила ключница Малуша — губы в нитку, ключи на поясе. Она смотрела, как я беру кубок, и в лице её не было ничего. Совсем ничего. Так не глядят даже на постылую чужачку — так глядят на то, чего скоро не станет.
Холопка совала мне чару, не поднимая глаз. Руки у неё мелко дрожали.
Вино было тёмное, густое. И пахло неправильно — не мёдом, не виноградом, а чем-то ещё под винным духом: горьковатым, металлическим, чужим. Но двадцать лет над чужой кровью научили мою руку останавливаться раньше, чем голова успеет объяснить почему.
Я не донесла кубок до губ.
Под взглядом ключницы, будто передумав пить, я качнула чару — и плеснула несколько капель на дубовый стол.
Вино зашипело.
Дерево вспухло и почернело, по столу пополз едкий дымок — и в столетнем дубе проступила маленькая, идеально круглая дыра. Насквозь.
Кубок выскользнул у меня из пальцев и покатился по полу, расплёскивая остальное.
Кто-то в этих стенах не хотел, чтобы новая княгиня дожила до первого утра.
📖 Все главы цикла: «Кровь и Грань»
Подпишитесь, чтобы не пропустить продолжение — новые главы выходят каждый день.