За три дня пути я поставила два диагноза, вправила кучеру плечо и твёрдо усвоила: в этом мире антисанитария убивает вернее меча. В прошлой жизни за рану, зашитую жилой вместо нити, меня лишили бы диплома. Здесь за это, похоже, собирались сделать княгиней — если прежде не сожгут за ворожбу.
Я тряслась в телеге на соломе, рядом подрёмывала Ждана. Приданое так и возят — а меня и везли как приданое, вместе с кровью, ради которой всё затевалось. Жених не снизошёл даже ехать рядом: Збыслав Хорт ускакал вперёд на второе утро, бросив, что «приданое галопом не скачет». Вот и вся моя цена — ровно на то, чтоб приставить охрану. Ни словом дороже.
Охрану звали по-разному, но громче всех — Гридей. Молодой, конопатый, с ушами, которые не спасал и шлем, он держался у телеги неотлучно — то ли стерёг, то ли я была любопытнее дороги.
— Правда, что ты Прокше плечо одной рукой вправила? — не выдержал он на третий день. — Он же выл, как…
— Не одной. И лечат не воем, а тем, что знаешь, куда что вставлять.
— Ведунья, стало быть, — протянул он уважительно и тронул оберег на шее.
Я кивнула на его перевязанную грязной дерюгой ладонь:
— Не ведунья. Разверни — и не суй больше в рану то, что в навозе валялось.
Гридя развернул, подивившись, что я не шепчу наговор. Жертва, невеста, теперь ведунья — хотелось бы хоть раз побыть просто врачом.
— А ты добрая, — сказал он вдруг, без насмешки. — Думали — гордая будешь. Воронецкая всё ж кровь, старший род.
Воронецкая кровь. Все поминали её так, будто я вытянула выигрыш в лотерею, а не очнулась под жертвенным ножом. Я не ответила — я думала о том, в чём не призналась бы и под пыткой.
Три ночи назад, когда я выдавила «согласна», во мне что-то качнулось к Збыславу — тёплое, чужое, как у зверя, что узнал своего. Я списала это на шок и чужое тело. Но он третий день скакал где-то впереди, за вёрсты, — а оно никуда не делось. Тихо тянуло вперёд — туда, куда мы ехали. К нему. И это пугало сильнее ножа: своё тело я знала наизусть — а это шло не оттуда. И унять его я не могла.
— Какой он? — спросила я, чтоб отвлечься. — Князь ваш.
Гридя посерьёзнел, словно вопрос опасный.
— Лучший воевода на рубеже. Степь его боится пуще войска. — Он помолчал. — А больше сама гляди, госпожа. Князь не любит, когда про него говорят за спиной. Совсем не любит.
И снова тронул оберег. За дорогу — уже не впервые. Я отметила это, как дрожь в руке у пациента: мелочь, за которой прячется большее.
К полудню лес изменился: деревья гуще и старше, дорогу затянуло мхом, дружинники притихли и сложили пальцы в обережный знак. Даже кони шли неохотно.
Ждана, молчавшая с утра, открыла глаза.
— Воронцов край, — сказала тихо. — Твоя земля, дитя. Была.
— Здесь?
— Здесь стоял двор твоего рода. Тут я тебя и прятала двадцать лет — у самых проклятых земель: куда добрый не сунется, туда и злой не идёт. — Она сложила пальцы щепотью. — А дальше Топи. Грань там тонка. Затемно туда нельзя.
Я вглядывалась в чащу — и не чувствовала к этой земле ничего. Как тосковать по дому, которого не помнишь?
А потом дорога вильнула — и я увидела. Меж разросшихся лип, в плюще и крапиве, стоял остов терема: обгорелые брёвна, рухнувшее крыльцо. Двадцать лет дождей и забвения. Кто-то жил здесь когда-то — и кто-то очень постарался, чтоб осталась одна эта печальная труха.
— Стой, — сказала я кучеру прежде, чем подумала.
Я слезла. Гридя дёрнулся следом, но Ждана придержала его: «Пусть».
У чёрного провала, где было крыльцо, пахло гарью — хотя пожару минуло двадцать лет, — и ещё чем-то живым, тёплым, неуместным среди тлена. В тени под рухнувшим венцом что-то шевельнулось.
Маленькое, мохнатое, мне по колено, с глазами как два уголька. Оно замерло, повело носом — раз, другой — и затряслось всем тельцем.
— Кровь, — просипело оно. — Воронецкая… живая… — Голос сорвался. — Хозяюшка! Вернулась хозяюшка!
И заплакало навзрыд, размазывая слёзы лапками по мордочке. Я опустилась на корточки. За две жизни я навидалась всякого — но это пробило насквозь: крошечный дух, двадцать лет одиноко стерёгший пепелище рода, которого больше нет.
— Ты кто?
— Кузьма я. Домовой. Дедов твоих берёг, и отца, и всех. А потом беречь стало некого. Один остался — при холодной печи.
— Что здесь случилось той ночью, Кузьма? — мягко, как у постели больного, спросила я.
Дух сжался, будто стал ещё меньше.
— Люди пришли. С огнём. И пели — тихо, складно. Свои пришли, хозяюшка, не вороги из-за Грани. Свои. — Он затрясся. — Не спрашивай больше. У дороги уши. У этой — особенно.
— Будет, — оборвала Ждана, неслышно подойдя сзади; лицо у неё стало каменным. — После, дитя. Не здесь.
Я и сама не знала, зачем сказала это — я, что три дня иронизировала надо всем, лишь бы не сойти с ума.
— Я вернусь, Кузьма. — Я взяла его сухую горячую лапку. — Не знаю как и когда. Но вернусь. И печь твоя снова будет тёплой.
Домовой глянул так, будто я пообещала ему солнце среди ночи.
— Воронецкая кровь слово держит, — выдохнул он. — Я подожду. Ждать я умею.
Уезжали быстро. Солнце валилось за чащу, дружинники торопили, понизу тянулся туман — холодный, не туман даже, а будто чьё-то дыхание. Кузьма смотрел нам вслед, пока липы не закрыли его.
Я молчала. Чужая в чужом теле — а кто-то двадцать лет ждал именно меня. И эта земля незаметно перестала быть для меня вовсе чужой.
Туман густел. Кони пошли совсем нехотя, всхрапывая.
И тогда я почувствовала это первой — за миг до всех. Холод. Не вечерний, не от тумана: от него заныли зубы, а мир будто истончился, как намокшая бумага. Нервы, сказала я себе. Просто нервы.
Кони заржали — дико — и встали как вкопанные. Гридя выхватил меч.
Из тумана к нам тянулись фигуры. Медленно. Неправильно. Так живые не ходят. Бледные лица, провалившиеся глаза, что смотрели — и не видели.
— Заложные, — выдохнул Гридя, и голос у него сел. — Мёртвые встают. Грань рвётся.
Я должна была оцепенеть от ужаса. Вместо ужаса пришло другое — холодное, ясное и не моё: я их узнавала. И они шли по мою кровь.
📖 Все главы цикла: «Кровь и Грань» | Следующая глава →
Подпишитесь, чтобы не пропустить продолжение — новые главы выходят каждый день.