Пролог
Эта статья выросла у меня из личного наблюдения. О суверенитете сегодня говорят слишком часто и слишком легко. Слово это сложное, заряженное. Смысла в нём очень много. А звучит оно так, будто речь идёт о чём-то самоочевидном. О чём-то таком, что либо полагается иметь по умолчанию, либо следует объявить целью и потом настойчиво к нему двигаться.
Когда важное слово слишком часто звучит в эфире, с ним происходит одна и та же беда. Его смысл трётся о слишком острые языки, истрёпывается, теряет крылья и умирает. А потом его набитое чучело используют как украшение речи.
С этого места у меня и возникло несогласие. Суверенитет слишком часто подают как обязательную и почти естественную цель любой страны. Как что-то сравнительно простое и достижимое. Словно достаточно захотеть, объявить его ценностью, приложить волю — и он окажется у тебя в руках. А если не оказался, значит, ты недостаточно хотел.
Иллюстрацией для меня стал момент, когда одна страна, назовём её Нира, оказалась готова всерьёз проверять предел собственного права на себя. Хватит уже рассуждать о суверенитете в студии, пора действовать. И это почему-то очень-очень не понравилось мировым фондовым рынкам.
Так что суверенитет не возникает по факту существования. Его нельзя получить в комплекте с флагом, гербом и дипломатическим признанием. Он собирается из куда более злых и грубых вещей: из будущего, которое считают своим; из идеологии, собирающей общность; из образования, воспроизводящего носителей порядка; из технологий, дающих силу; из безопасности, которой доверяют; из насилия в нужный момент; из войны, когда она необходима; из способности выдерживать цену независимости.
Именно поэтому мне и захотелось написать эту статью. Очень надеюсь, что по ходу дела я ни разу не произнесу слово «суверенитет» с правильным выражением лица. Я хочу разобрать, из чего он возникает, как удерживается и в какой момент начинает умирать. Потому что вокруг слишком много разговоров о суверенитете. Понимания в них заметно меньше.
Если принимать это слово всерьёз, очень быстро выясняется неприятная вещь. Суверенитет — это всегда вопрос о будущем: кто его собирает, кто в него включён, кто имеет право за него решать, кто несёт его цену и кто первым выносит свою судьбу наружу, когда общий порядок начинает трещать.
Вот об этом и пойдёт речь.
Оговорка.
В статье я буду говорить «страна», но это удобный историзм. Под этим словом здесь имеется в виду любое политическое объединение, обладающее собственным порядком, общим будущим и претензией на суверенное решение: от племени или полиса до империи.
1.1 Суверенитет и будущее
Суверенитет начинается с образа будущего.
Это звучит слишком общо, почти как удобная вводная формула. Но стоит раскрыть её скобки, и сразу выясняется, где в ней спрятано главное неизвестное. Суверенитет — это всегда вопрос о том, кто вправе назначать завтрашний день. Кто решает, как будет устроен общий порядок через десять, двадцать, пятьдесят лет. Кто определяет, ради чего люди живут вместе, какие цели достойны усилия, какие жертвы допустимы и чьи судьбы можно без особых колебаний вынести за скобки.
О суверенитете очень удобно говорить в языке символов. Флаг. Герб. Гимн. Граница. Армия. Международное признание. Посольства. Всё это выглядит солидно, внушительно и вполне государственно. И всё же вопрос о суверенитете начинается раньше и глубже, хотя без государства суверенитета быть не может. Можно иметь все внешние признаки отдельного политического образования и при этом слабо распоряжаться собственным будущим. Можно стоять на карте под собственным именем и уже учиться жить внутри чужого будущего. Можно сохранять государственные формы и постепенно утрачивать главное право: право решать, ради чего эти формы вообще существуют.
Будущее — это не вдохновляющая картинка и не набор добрых пожеланий. Будущее — это всегда вопрос распределения затрат, выгод и права на них. Труда, знания, силы, риска, жизни и награды за всё это. Будущее решает, кто будет жить лучше. Кто станет терпеть дольше. Кого учить, а кого вооружать. Кого включать в общее дело. И кто лишний, чьей судьбой можно оплатить своё завтра.
Если завтрашний день собирается изнутри, суверенитет ещё возможен. Если его собирают снаружи, а внутренние группы лишь приспосабливаются к уже заданной рамке, суверенитета уже нет. Для внутреннего потребления в такой ситуации всегда найдутся актёры, готовые надувать щёки и трясти кулачками в сторону якобы врага. Они надеются, что платой за усердие станет одно: их самих вычеркнут из меню. Хотя бы на время.
Причём внешняя сборка будущего далеко не всегда выглядит как грубая оккупация. В современном мире это редко делается сапогом солдата, чаще — туфлёй клерка. Через чужие нормы успеха. Через систему желательных целей. Через экономическую зависимость. Через образовательный эталон. Через культурный престиж. Через технологический контур. Через представление о том, что развитие всегда выглядит как движение к чужой форме жизни. И все эти “через” нужны затем, чтобы жители этой страны платили за будущее жителей той страны.
Это очень важный момент. Будущее можно потерять раньше, чем потеряешь границу. И даже раньше, чем потеряешь язык суверенитета. Оно теряется, когда пересекают черту, выбирают казаться и начинают врать. В такие моменты язык суверенитета часто становится особенно громким. Громкость перекрывает неприятную пустоту. Чем меньше у политического образования реального права на собственный завтрашний день, тем сильнее соблазн заменить его словами о величии, независимости и исторической особости.
Но слово само по себе ничего не собирает, не держит и не стоит. За словом должен стоять человек с винтовкой, который не хочет стрелять, но может. Человек с бумагой, который хочет создавать и создаст. И человек с книгой, который хочет учить и учит.
Будущее всегда кто-то проектирует и просчитывает. Кто-то задаёт норму образования. Кто-то решает, что здесь нужно и какой человек здесь нужен. Кто-то определяет, какие технологии должны быть своими, а какие можно вечно покупать. Кто-то распределяет, чьё благополучие войдёт в стратегический расчёт, а чьё в него не попадёт.
Именно поэтому разговор о суверенитете надо начинать с вопроса, который звучит гораздо неприятнее, чем привычные рассуждения о независимости. Да и от кого, собственно, независимость-то? У этого политического объединения вообще есть собственный проект будущего? Или оно уже живёт внутри чужого проекта и лишь пытается выторговать себе место помягче?
Допустим, элиты действительно хотят быть суверенными. Но суверенитет нельзя свести к одной воле. Суверенитет всегда упирается в цену.
Очень приятно думать, что всё определяет решимость. Захотели быть суверенными — стали. Собрались. Поднапряглись. Поверили в себя. Пошли вперёд. В таком языке суверенитет превращается в разновидность личностного роста для политических тел. Реальность устроена грубее. Будущее собирается не одним желанием. Его собирают институты, кадры, знания, хозяйство, безопасность, насилие, верность, культура и способность переносить цену. Желание здесь нужно. Оно открывает путь. Но одного желания для этого пути не хватает.
Кто готов платить за будущее? Кто согласится строить долгое, тяжёлое, иногда невыгодное своё вместо удобного и готового чужого? Кто готов вкладываться в школу, которая даст плод через поколение? Кто готов содержать технологии, которые в мирное время могут казаться избыточными? Кто готов сохранять безопасность, когда всем хочется жить в ощущении вечного рынка и бесконечного обмена? Кто готов признать, что право на завтрашний день не существует без способности это завтра защитить?
Цена здесь очень реальная и осязаемая. Потеря комфорта сейчас. Ухудшение жизни сейчас. Потеря возможностей сегодня. И всё это ради того, чтобы хорошо жил даже не ты, а в лучшем случае твои дети. Казалось бы, при чём здесь пропаганда “жизни для себя”? Между тем именно она и подтачивает готовность людей платить за суверенитет.
И вот здесь приходит следующий удар под дых. Суверенитет требует платы комфортом. В ответ он комфорта не обещает. Он даёт только право самому решать, какой ценой этот комфорт, если он вообще достижим, когда-нибудь будет построен и чьей ценой его покупать нельзя. Именно поэтому суверенитет так часто оказывается тяжёлой темой для обществ, привыкших жить в логике внешней страховки. Пока главный вопрос звучит как «где лучше», разговор о суверенитете почти всегда кажется неудобным, грубым и слишком дорогим. Потому что он заставляет спрашивать уже другое: кто будет собирать будущее здесь, если все, кто способен его собрать, с самого начала смотрят наружу?
Политическое целое становится суверенным в тот момент, когда у него появляется свой горизонт. Своя мера допустимого. Своя картина завтрашнего порядка. Свои люди, которые считают этот завтрашний день собственным делом. И свои силы, которые могут удержать право на эту сборку.
Пока этого нет, существует только более или менее удобное существование внутри чужой большой конструкции. С разной степенью комфорта. С разной степенью уважения к местным особенностям. С разной степенью самостоятельности в мелочах. Главного в этом всё равно нет: права решать, каким будет следующий исторический шаг.
Здесь важно проговорить ещё одну вещь. Будущее в суверенном смысле никогда не принадлежит всем одинаково. Это звучит грубо и даже обидно, но иначе не понять, как вообще работает политика. Любой порядок кого-то тянет вверх, кого-то оставляет внизу, кого-то вооружает, кого-то учит, кого-то делает опорой, а кого-то — материалом. Вопрос в другом: кто имеет право назначать это распределение. Свой ли это риск. Своя ли это цена. Своё ли это решение. Или всё уже встроено в чужую систему приоритетов, а внутренние управляющие лишь следят за тем, чтобы местное население легче приняло своё место. И не роптало больше положенного.
Поэтому суверенитет — это ещё и вопрос о том, кто говорит от имени будущего.
Очень часто на этот вопрос отвечают максимально туманно: народ, государство, элиты, цивилизация, история, культура. Но все эти слова требуют расшифровки. Кто именно принимает решение. Кто именно признаётся достаточно важным, чтобы его интерес вошёл в дальний расчёт. Кто именно будет жить в том завтрашнем дне, который сегодня проектируют как общий. Потому что доживут не все. И далеко не все смогут воспользоваться его плодами.
И вот тут становится видно, почему разговор о суверенитете так быстро приводит к идеологии, образованию, безопасности, демократии, насилию и войне. Потому что будущее не висит в воздухе. Чтобы его собрать, нужно знать, кто такие «мы». Нужно понимать, как воспроизвести это «мы» в следующем поколении. Нужно иметь технологическую и хозяйственную опору, чтобы тебя не выключили внешним давлением. Нужно иметь защищённое пространство, внутри которого решение вообще имеет силу. Нужно иметь согласие тех, кто несёт цену порядка. Нужно иметь право на насилие, когда речь уже идёт не о словах, а о предельном изъявлении собственной воли. И нужно быть готовым к тому, что в какой-то момент вопрос о будущем выйдет из языка давления и заговорит языком войны.
То есть суверенитет начинается с будущего не потому, что будущее красивее остальных тем. Он начинается с него потому, что всё остальное - лишь средства его сборки и удержания.
Суверенитет - это не торжественное имя отдельного существования. Суверенитет - это право политического объединения самому определять своё будущее и самому платить его цену.
Там, где будущее определяется изнутри, суверенитет ещё жив. Там, где его задают внешние силы, а внутренние группы лишь учатся удобнее встраиваться в чужую логику, суверенитет начинает исчезать раньше, чем это заметят по формальным признакам.
А значит, следующий вопрос возникает почти сам собой. Если суверенитет начинается с будущего, то кто вообще способен назвать это будущее своим? Кто такие «мы», от имени которых оно собирается? И на каком основании эти «мы» вообще считают себя политическим целым?
Вот здесь и начинается следующий разговор — о суверенитете и идеологии.