Рита повернула ключ и сразу поняла: что-то не так. Из-за двери пахло жареным мясом, луком и чем-то сладким, чего она в жизни не готовила.
Она толкнула дверь плечом, потому что руки были заняты пакетом из аптеки, и замерла на пороге.
В прихожей стояло не меньше пятнадцати пар обуви. Мужские ботинки, женские сапоги на каблуке, кроссовки, чьи-то разношенные тапки с помпонами. Рита посмотрела на свой коврик. Его не было видно под чужой обувью.
Из кухни доносился смех. Женский, громкий, с подвизгиванием. Потом мужской бас что-то сказал, и кто-то захлопал в ладоши.
Рита стянула куртку, повесила на крючок. Крючков не хватало: на них висели чужие пальто, шубы и пуховики. Она пристроила свою куртку поверх чьей-то дублёнки и пошла на звук.
На кухне сидели люди. Много. За столом, который Рита знала как свой маленький стол на четверых, теперь помещались восемь человек. Стол был раздвинут, хотя она не помнила, что он вообще раздвигается. Скатерть была чужая, белая, с вышитыми розами по краю.
В большой комнате было ещё человек двадцать. Кто-то сидел на её диване, кто-то на стульях, принесённых откуда-то. Два незнакомых мужчины стояли у окна с бокалами.
Посреди комнаты, в бордовом платье с золотой брошью на груди, стояла Жанна.
Золовка.
Ритуля! Ты вернулась! Проходи, проходи, мы тут немножко отмечаем.
Жанна шагнула к ней, обняла, прижала к мягкой груди. От неё пахло духами и вином.
Что отмечаете? — Рита говорила тихо, почти без выражения.
Годовщина моя, Ритуля! Пятьдесят! Ты же знаешь!
Рита знала. Годовщина Жанны была через неделю. Или она думала, что через неделю.
Жанна, сегодня 23.
Ну да! 23! Мой день рождения!
Пальцы Риты сжали ручку аптечного пакета. Она перепутала. Или Жанна раньше говорила другую дату. Или не говорила вообще.
Ты не предупредила, — сказала Рита.
Я звонила Лёше! Он сказал, что ты не будешь против.
Лёша. Муж. Который сейчас стоял у холодильника и разливал что-то из бутылки в стаканы. Он посмотрел на Риту и кивнул. Кивнул так, как кивают, когда хотят сказать: «Потом поговорим».
Рита поставила пакет на пол в прихожей. Таблетки от давления. Она забирала рецепт после ночного дежурства. Ноги гудели. Спина ныла. Двадцать четыре часа в приёмном покое третьей городской. Восемь вызовов, два тяжёлых.
А дома годовщина.
Она прошла в ванную и закрыла дверь на щеколду. В ванной на бортике стояли чужие стаканчики с зубными щётками. Кто-то привёз зубную щётку на годовщину. Рита села на край ванны и посмотрела на свои руки. Ногти коротко стрижены, кожа сухая от антисептика. На безымянном пальце обручальное кольцо, чуть свободное: она похудела за последние месяцы.
За дверью прошли шаги. Кто-то постучал.
Занято, — сказала она.
Шаги удалились.
Рита включила воду, подставила запястья под холодную струю. Это помогало, когда внутри что-то начинало подниматься. Не злость. Не обида. Что-то между ними, без названия, мутное и тяжёлое.
Она выключила воду, вытерла руки о полотенце. Полотенце было мокрым. Кто-то уже им пользовался.
Когда она вышла, Жанна уже произносила тост.
За моих любимых! За тех, кто рядом! За семью!
Гости подняли бокалы. Рита узнала несколько лиц: соседка Жанны по старой квартире, её подруга Тамара, Лёшин двоюродный брат Геннадий с женой. Остальных она не знала.
На столе стояли блюда, которых Рита не готовила и не покупала. Холодец в прямоугольной форме, которой у неё не было. Селёдка под шубой в её салатнице, той самой, хрустальной, от бабушки. Пироги на противне, а противень был Ритин. Она узнала его по вмятине на левом углу.
Кто-то пёк пироги в её духовке. Пока она стояла на ногах в приёмном покое и зашивала рваную рану на чьей-то руке.
Садись, Ритуль, вот тут местечко есть, — Жанна показала на стул у стены.
Стул у стены. В своей квартире. Местечко.
Рита села. Не потому что хотела. А потому что ноги больше не держали.
Геннадий наклонился к ней через стол.
Хорошо у вас тут. Просторно. Жанка молодец, всё организовала.
Рита посмотрела на него. У Геннадия были красные щёки и масляные губы.
Спасибо, — сказала она. Зачем она это сказала, сама не поняла.
Лёша подошёл через полчаса. Сел рядом, положил руку на спинку её стула. Не на плечо. На спинку.
Ты злишься, — сказал он.
Нет.
Рит, я не мог ей отказать. Она звонила в слезах. У неё трубу прорвало на кухне, ремонт не закончен, негде праздновать. Я думал, ты нормально отнесёшься.
Он говорил это негромко, почти в ухо, пока вокруг гремела музыка. Кто-то включил колонку. Не Ритину колонку. Свою, принесённую.
Ты мог позвонить мне.
Я звонил. Ты не брала трубку.
Рита вытащила телефон. Три пропущенных от Лёши. Все между часом и двумя ночи. Когда она была в операционной.
В час ночи, Лёш.
Ну а когда мне звонить? Она приехала в десять утра с продуктами. Я что, должен был её выгнать?
Да.
Он замолчал. Убрал руку со спинки стула. Потом встал и пошёл к Геннадию.
Музыка стала громче. Женщина в леопардовом платье, которую Рита видела впервые, танцевала посреди комнаты. Ковёр, который Рита чистила в прошлое воскресенье, был залит чем-то тёмным. Вино или сок. Или компот.
Тамара, подруга Жанны, подошла к Рите.
Вы Лёшина жена?
Да.
Какая у вас квартира чудесная. Жанна говорила, что вы сами ремонт делали.
Рита смотрела на Тамару. Тамаре было лет шестьдесят, крупная, с короткой стрижкой и серьгами-кольцами. Она улыбалась так, будто всё происходящее было нормальным.
Мы делали ремонт два года, — сказала Рита.
Ой, это видно, всё со вкусом. А обои в спальне какой фирмы?
В спальне. Тамара была в спальне.
Вы заходили в спальню?
Жанна показывала квартиру. Экскурсию устроила, ха-ха!
Рита встала. Стул отъехал назад и стукнул о стену. На стене осталась полоса от спинки.
Она пошла в спальню. Дверь была открыта. На кровати лежали чьи-то сумки и пальто. Кто-то сидел на краю кровати и разговаривал по телефону, мужчина лет тридцати, в расстёгнутой рубашке.
Извините, это спальня, — сказала Рита.
А, да, я знаю. Жанна Петровна сказала, можно тут посидеть. Тихо тут у вас.
Он улыбнулся и продолжил разговор.
Рита стояла в дверях своей спальни и смотрела на незнакомого мужчину, который сидел на её покрывале. Покрывало было новое. Она купила его в октябре, бежевое, хлопковое, привезла из Иванова, когда ездила на конференцию.
Мужчина заметил, что она не уходит.
Вам что-то нужно?
Мне нужно, чтобы вы встали с моей кровати.
Он поднял брови. Потом встал, подхватил свой пиджак и вышел, бормоча что-то в телефон.
Рита закрыла дверь. Заперла на ключ. Повернула дважды. Легла на кровать, прямо в одежде, не снимая ботинок. На подушке лежал чей-то шарф, шёлковый, с запахом незнакомых духов. Она сбросила его на пол.
Потолок. Белый. Знакомый. Трещина в углу, которую они с Лёшей планировали заделать весной. Из-за двери доносилась музыка, смех и звон посуды. Её посуды.
Через двадцать минут в дверь постучала Жанна.
Ритуля, ты там? Выходи, торт будем резать!
Каким ножом?
Что?
Каким ножом будете резать? Моим?
Пауза. Потом Жанна засмеялась.
Ой, ну ты шутница! Конечно твоим, чьим же ещё! Выходи, ну!
Рита не встала. Она лежала и слушала, как Жанна стучит в дверь ещё минуту, потом перестаёт, потом уходит. Каблуки простучали по коридору. Паркету, который они с Лёшей укладывали вдвоём в августе. Он тогда прищемил палец и ходил с перевязкой неделю.
Она не злилась. Это было бы проще. Злость понятна, у неё есть форма, выход, слова. А это было другое. Как будто кто-то взял её жизнь, аккуратно вынул из неё её саму и вложил на это место Жанну. И всем стало удобно.
Торт резали без неё. Она слышала, как Жанна говорит речь. Слова доносились глухо, через дверь, но Рита разбирала отдельные фразы: «мой братик любимый», «такая семья», «я всегда знала, что на вас можно положиться».
На вас. Множественное число. Рита входила в это «вас». Как стул, как стол, как квартира.
Потом кто-то включил караоке. Не её караоке. У неё не было караоке. Видимо принесли.
Пели «Позови меня с собой». Женский голос, тонкий, мимо нот.
Рита закрыла глаза. Она думала о том, как завтра будет мыть эту квартиру. Как будет оттирать пятно с ковра. Как будет собирать чужие забытые вещи: шарф, зубную щётку, чей-нибудь зонт. Как поставит обратно бабушкину салатницу, если она уцелеет.
За двенадцать лет брака Жанна приезжала не меньше сорока раз. Всякий раз ненадолго, всегда с причиной: «Лёшенька, мне некуда», «Ритуля, я на два дня», «мне просто переночевать, я никого не стесню». И всегда Рита отодвигалась. Чуть-чуть. Ещё чуть-чуть. Ещё.
А сегодня отодвигаться стало некуда.
В половине одиннадцатого вечера стало тише. Рита лежала и слушала, как хлопает входная дверь. Раз. Другой. Третий. Голоса в прихожей: «Спасибо, Жанночка, всё было чудесно», «Такой вечер!», «Квартира шикарная, передай невестке привет».
Невестке. Ей. Которая лежит в запертой спальне в ботинках.
Дверь хлопнула ещё четыре раза. Потом наступила тишина. Не полная: на кухне текла вода и звякала посуда.
Рита встала. Ноги затекли. Она размяла их, стоя у кровати, потом подошла к двери и повернула ключ.
В коридоре пахло остывшим мясом, вином и сигаретным дымом. В квартире не курили двенадцать лет. С того дня, как они въехали.
На кухне стояла Жанна. Она мыла посуду. Рукава бордового платья были закатаны до локтей, золотая брошь сдвинулась набок. Рядом на столе стояли стопки тарелок, грязных и чистых вперемешку.
О, проснулась! Я тут убираю. Лёша сказал, ты устала, не надо трогать. Я сама всё сделаю.
Жанна говорила бодро, но голос был другой. С краю пробивалось что-то виноватое. Или Рите хотелось так думать.
Где Лёша?
Пошёл гостей до метро проводить. Геннадий перебрал.
Рита посмотрела на кухню. Плита была в жирных брызгах. На стене за плитой, на новых обоях, которые они клеили в сентябре, расплылось масляное пятно размером с ладонь. Противень стоял в раковине, залитый водой. Вмятина на левом углу стала глубже.
Жанна.
Что, Ритуль?
Ты устроила годовщину в моей квартире.
Ну так получилось, Ритуль. Трубу прорвало, ремонт, ты же понимаешь.
Ты не спросила меня.
Я Лёше звонила!
Ты не спросила меня.
Жанна выключила воду. Повернулась. Руки мокрые, пена на запястьях.
Рит, ну что ты как маленькая. Мы же семья. Разве я что-то плохое сделала? Людям праздник нужен. Мне пятьдесят лет, Рит. Пятьдесят.
Голос у неё задрожал. Подбородок пошёл мелкой рябью. Жанна умела это. Рита видела это много раз: на семейных ужинах, в спорах с братом, в разговорах по телефону, когда Жанне нужно было, чтобы кто-то почувствовал себя виноватым.
Но сегодня Рита не почувствовала.
Ты привела тридцать человек в мой дом, пока я работала в ночную. Они ходили по моей спальне. Сидели на моей кровати. Курили в моей квартире. Пели караоке, которого у меня нет. Пекли пироги на моём противне.
Ну и что? Противень целый!
Нет. Он погнулся.
Жанна махнула рукой.
Я куплю тебе новый!
Мне не нужен новый. Мне нужно, чтобы ты не трогала мой.
Они стояли друг против друга. Жанна у раковины, Рита у дверного косяка. Между ними был стол, заваленный грязной посудой, остатками торта и смятыми салфетками. Торт был шоколадный, с белыми розами из крема. Одна роза расплющена, как будто кто-то положил на неё локоть.
Ты всегда была такая, — сказала Жанна тихо. Тише, чем обычно.
Какая?
Правильная. Всё по полочкам. Всё по местам. Нельзя сюда, нельзя туда. Живёшь как в музее.
Я живу как человек, у которого есть дом.
И что? Дом для людей, Рит. Для людей! А ты его как крепость держишь.
Рита молчала. Пальцы нашли шов на кармане домашних брюк. Она переоделась в спальне, пока лежала. Сняла рабочие штаны, надела мягкие, серые, с вытянутыми коленками.
Жанна, я не хочу спорить.
А я не спорю! Я говорю как есть. Лёша мне брат. Единственный. И если мне негде справить праздник, он имеет право пригласить людей в свой дом.
В свой.
Ну а в чей?
Рита подняла глаза. Жанна смотрела на неё прямо, без виноватости, без дрожи в подбородке. Всё прошло. Маска сменилась. Под ней стояла женщина, которая искренне считала, что квартира брата принадлежит ей по праву родства.
И тогда Рита сказала то, что держала двенадцать лет.
Эта квартира куплена на мои деньги. На мои дежурства. На мои ночные, сверхурочные и подработки. Лёша внёс треть первоначального взноса. Всё остальное, каждый платёж по ипотеке, каждый месяц, семь лет, платила я. Ремонт, мебель, техника. Мои. Обои, которые ты заляпала маслом, мои. Ковёр, который залили вином, мой. Бабушкина салатница, в которую вы положили селёдку, моя.
Жанна открыла рот.
А Лёша...
Лёша знает. Он всегда знал. И ты знала, но делала вид, что это общее. Потому что так удобнее.
Дверь хлопнула. Лёша вернулся. Он вошёл на кухню, увидел их лица и остановился.
Что случилось?
Ничего, — сказала Жанна. Голос опять задрожал. — Рита просто объясняет мне, что я тут никто.
Я этого не говорила.
Ты сказала, что квартира твоя! Что я не имею права!
Ты не имеешь права устраивать здесь мероприятия без моего согласия. Это я сказала.
Лёша посмотрел на Риту. Потом на Жанну. Потом снова на Риту.
Рит, ну может, завтра поговорим? Поздно уже.
Мы поговорим сейчас.
Он сел на стул. Стул скрипнул. Рита заметила, что один стул вообще чужой, деревянный, с высокой спинкой. Откуда-то принесли.
Лёш, ты разрешил ей провести праздник здесь.
Ну да. У неё трубу прорвало.
Ты позвонил мне в час ночи. Ты знал, что я на дежурстве. Ты знал, что я не отвечу.
Я пытался!
Ты мог написать сообщение. Мог подождать до утра. Мог сказать ей, что нужно сначала спросить меня.
Она плакала, Рит.
Рита посмотрела на Жанну. Та стояла с поджатыми губами и мокрыми руками.
Она всегда плачет, Лёш. А ты всегда соглашаешься. И я всегда молчу. Вот мы и здесь.
Тишина длилась минуту. Может, две. На кухне капала вода из крана. Рита вспомнила, что прокладку нужно поменять. Она говорила об этом Лёше в ноябре. Декабрь. Январь. Февраль. Кран капал четыре месяца.
Я хочу, чтобы завтра к обеду квартира была в том виде, в каком я её оставила, — сказала Рита. — Ковёр сдать в химчистку. Обои я посчитаю, сколько стоит переклеить, и скажу сумму. Противень заменить на такой же. Бабушкину салатницу вымыть и поставить на место. Если есть сколы, я скажу.
Ритуля, ты что, серьёзно? — Жанна всплеснула руками. — Из-за противня?
Из-за всего.
Лёша, скажи ей что-нибудь!
Он молчал. Сидел на чужом стуле, смотрел на свои руки. На безымянном пальце кольцо. Такое же, как у Риты, только шире.
Жанн, она права, — сказал он.
Жанна отступила на шаг. Как будто её толкнули. Лицо изменилось. Не слёзы, не дрожь. Что-то жёсткое, незнакомое.
Ты её выбираешь?
Я не выбираю. Я говорю, что она права.
Это одно и то же, Лёша!
Нет.
Она схватила полотенце, вытерла руки, бросила его на стол. Полотенце упало на остатки торта.
Я пойду.
Куда? — спросил он.
К Тамаре. Переночую.
Жанн, не надо...
Надо. Раз я тут никто, я пойду туда, где меня ждут.
Она ушла в прихожую. Рита слышала, как она надевает пальто, как щёлкает замок её сумки, как открывается дверь. Потом дверь закрылась. Не хлопнула. Закрылась ровно, аккуратно. Это было хуже хлопка.
Лёша сидел на кухне. Рита стояла у стены.
Ты на меня злишься, — сказал он.
Нет.
Рит.
Я не злюсь, Лёш. Я устала. Мне сорок лет через два месяца. Я работаю по тридцать часов подряд. Я прихожу домой, а дома чужие люди.
Он не ответил. Потом встал, подошёл к раковине и начал мыть посуду. Молча. Без просьб, без разговоров. Просто взял губку и начал.
Рита смотрела на его спину. Широкая, чуть сутулая. Футболка сбилась набок. Он мыл тарелку за тарелкой, ставил в сушку, брал следующую.
Я позвоню ей утром, — сказал он, не поворачиваясь. — Насчёт ковра и обоев.
Хорошо.
И кран починю.
Она не спрашивала, при чём тут кран. Он знал при чём. Четыре месяца капающей воды, которую он не замечал, потому что привык не замечать.
Рита пошла в ванную. Чужие зубные щётки всё ещё стояли на бортике. Она убрала их в пакет. На зеркале было пятно от чьих-то пальцев. Она протёрла его рукавом.
Вода из крана была тёплой. Она умылась, подержала мокрые ладони на лице. Потом посмотрела на себя. Тёмные круги под глазами. Морщина между бровей, которая появилась года три назад и с тех пор не уходила. Губы сухие. Волосы стянуты в хвост, выбились пряди у висков.
Это лицо платило ипотеку. Это лицо стояло в операционной. Это лицо улыбалось Жанне двенадцать лет, когда та приезжала «на два дня» и оставалась на пять.
В спальне она сняла покрывало. Шёлковый шарф лежал на полу, где она его бросила. Рита подняла его, сложила и положила на комод. Завтра отдаст. Или Лёша отдаст.
Она легла. Простыня пахла чужим. Не конкретным запахом, просто не своим. Как будто кто-то побыл в её жизни и оставил след, который не стирается за одну стирку.
Из кухни доносилось звяканье. Лёша мыл посуду.
Рита лежала и считала: тридцать человек. Она не знала и половины. Они ели из её тарелок, пили из её бокалов, сидели на её диване, ходили по её коридору, заглядывали в её спальню, курили в её квартире. И говорили: «Какая квартира чудесная, передай невестке привет.»
Невестке. Как будто она здесь жила по чьей-то милости.
Утром Рита встала в семь. По привычке, хотя был выходной.
На кухне было чисто. Не идеально, но чисто. Посуда в шкафах, стол протёрт, скатерть с розами сложена и лежит на стуле. Масляное пятно на обоях осталось. Оно было жёлтым при вечернем свете, а утром стало коричневатым.
Лёша спал на диване в большой комнате. Рита увидела его ноги, торчащие из-под пледа. Он не пришёл в спальню. Может, не решился. Может, было уже поздно.
Она поставила чайник. Достала свою кружку, белую, со сколом на ручке. Этот скол был давний, ещё до ремонта. Она привыкла к нему, как привыкают к мелким поломкам в жизни, которые не мешают, но напоминают.
Чайник закипел. Рита налила воду, опустила пакетик чая. По квартире шёл пар, и кухня выглядела почти как обычно. Если не смотреть на пятно. Если не считать чужой стул у стены. Если не вспоминать вчерашний вечер.
Но она вспоминала. И пока чай остывал в кружке, Рита достала телефон и открыла блокнот. Написала список. Ковёр, химчистка. Обои, замена одного полотна. Противень. Проверить салатницу. Проверить посуду на сколы. Кран.
Кран она подчеркнула дважды.
В девять позвонила Жанна. Рита увидела имя на экране и не стала брать. Через минуту пришло сообщение: «Ритуля, прости, если что не так. Я не хотела тебя обидеть. Ты же знаешь, я без задней мысли. Давай забудем и будем дружить как раньше.»
Как раньше. Как все двенадцать лет, когда Рита забывала. Забывала тот раз, когда Жанна осталась на неделю и съела весь запас заморозки, приготовленный на месяц. Тот раз, когда она привела свою подругу ночевать без предупреждения. Тот раз, когда сломала стиральную машину, запихнув туда пуховик, и сказала: «Она сама сломалась».
Рита набрала ответ. Стёрла. Набрала снова.
«Жанна, список того, что нужно возместить, я передам через Лёшу.»
Отправила.
Три минуты тишины. Потом: «Ты серьёзно???»
Рита не ответила. Поставила телефон экраном вниз и допила чай.
Лёша проснулся в десять. Вышел на кухню, потирая шею. Сел рядом. Рита поставила перед ним кружку. Не его любимую, синюю. Той не было на месте. Может, разбили. Может, лежала где-то среди грязной посуды, которую он вчера не дошёл.
Спасибо, — сказал он.
На столе список.
Он посмотрел. Прочитал. Ничего не сказал. Потом поднял глаза.
Кран я сегодня сделаю.
Хорошо.
И насчёт Жанны. Я поговорю с ней. Нормально.
Что обозначает «нормально»?
Что это больше не повторится. Что она не приедет без твоего согласия. Что квартира наша, а не проходной двор.
Рита смотрела на него. Он говорил правильные слова. Все правильные. Но правильные слова он говорил и раньше, после каждого Жанниного визита. И всегда между правильными словами и следующим приездом золовки проходило ровно столько времени, чтобы все всё забыли.
Лёш, если это повторится, я поменяю замок.
Он моргнул.
В смысле?
В прямом. Поменяю замок, и ключ будет только у меня.
Рит, это же... У меня тоже должен быть ключ.
Будет. Когда я буду уверена, что его копия не окажется у Жанны.
Он поставил кружку. Медленно, аккуратно. Так ставят, когда боятся расплескать, хотя уже нечего расплёскивать.
Днём Рита проверила салатницу. Бабушкина, хрустальная, с гранёным рисунком по ободу. Два скола на донышке. Мелких, но есть. Их не было вчера утром.
Она поставила салатницу обратно в шкаф. Дальше. Туда, где не достанут.
Ковёр Лёша свернул и отвёз в химчистку. Масляное пятно он попытался оттереть содой. Стало хуже. Рита посмотрела, ничего не сказала.
Вечером она сидела в кресле и читала. Квартира была тихой. Той тишиной, которая бывает после шума: не мирная, а пустая, как комната, из которой вынесли мебель.
Телефон лежал на подлокотнике. Жанна больше не писала. Тамара, у которой та ночевала, написала Лёше: «Жанна очень расстроена. Она говорит, что Рита её ненавидит.»
Ненавидит. Рита перекатила это слово, как камень во рту. Нет. Не ненавидит. Что-то более точное и менее красивое. Как усталость от человека, который не замечает границ, потому что не верит в их существование.
Лёша сидел на кухне и чинил кран. Из коридора были слышны его инструменты: ключ, скрежет, тихое чертыхание.
Рита перевернула страницу. Книга была про архитектуру. Ничего общего с её жизнью. Поэтому она её читала.
Через три дня ковёр вернули из химчистки. Пятно побледнело, но осталось. Химчистка сказала: красное вино, глубокое проникновение, полностью не выведется.
Глубокое проникновение. Рита подумала, что это точное описание того, что делала Жанна двенадцать лет. Проникала глубоко и не выводилась.
Обои заменили через неделю. Мастер приехал, отодрал полотно за плитой, наклеил новое. Шов был виден, если знать, куда смотреть. Рита знала.
Жанна передала через Лёшу деньги за ковёр, обои и противень. Не всю сумму, но большую часть. И записку: «Ритуля, я всё поняла. Прости.»
Рита прочитала записку и положила в ящик стола. Не выбросила. И не ответила.
Прошёл месяц. Жанна не приезжала. Не звонила Рите. Лёше звонила, но разговоры были короткие, по делу. Он выходил на лестницу и разговаривал там.
Однажды вечером Рита мыла посуду и заметила, что бабушкина салатница стоит на верхней полке. Далеко. Высоко. Туда, где до неё не дотянуться без табуретки.
Она сама её туда поставила.
Но сейчас, глядя на неё снизу, подумала: может, не стоило так далеко. Может, салатница должна быть там, где её видно. Где она живёт, а не прячется.
Рита достала табуретку. Встала. Дотянулась. Взяла салатницу обеими руками, осторожно, как берут что-то, что уже один раз чуть не потеряли.
Поставила на среднюю полку. Туда, где она стояла всегда.
Сколы на донышке остались. Но сама салатница была целой. Это главное.
Кран больше не капал.
Она стояла на кухне и слушала тишину. Не пустую. Другую. Ту, в которой слышно, что дом принадлежит тебе. Не по документам. По ощущению.
На столе стояла кружка со сколом. Чай в ней был горячий. Никого не нужно было ждать, и никто не придёт без спроса.
Рита сделала глоток. Чай был горьковатый, крепкий. Она заваривала его именно так, как любила. Не как удобно другим. Как любила она.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: