На завалинке курил мужик. Лет шестидесяти, кряжистый, с руками, похожими на узловатые сосновые корни. Звали его Степан. Пока я настраивал камеру, чтобы поснимать виды коми пармы, мы разговорились. И как-то незаметно, словно сбросив тяжелый камень с души, Степан рассказал мне историю, от которой до сих пор щемит в груди.
Был у Степана кормилец — трактор МТЗ-82. Синий, тарахтящий, но надежный, как автомат Калашникова. Степан его по винтику сам перебирал. Полсела на этом тракторе держалось: кому дрова привезти, кому огород вспахать, кому по весне машину из грязи вытянуть. Трактор не просто железо — он для Степана вроде живого существа был.
И был у Степана сын, Димка. Парень не злой, но ветром подбитый. Уехал в Сыктывкар учиться, да так там и осел.
Прошлой весной приехал Димка в деревню. Глаза горят, одет по моде — в узких штанишках, на ногах кроссовки белые, аж глаза режет. Сели за стол, мать пирогов с брусникой напекла. А Димка всё в телефон тычет и сыплет словами чудными, нездешними: «стартап», «инвестиции», «масштабирование».
— Бать, — говорит, — всё, кончилось ваше время. Кто сейчас в земле ковыряется? Сейчас мозгами зарабатывать надо! Мы с пацанами тему открываем. Коворкинг! Это где люди с ноутбуками сидят, кофе пьют и работают. Нам только стартовый капитал нужен.
Степан слушал, чай прихлебывал из блюдца.
— И что с того кофе и сидения? Хлеб у них там вырастет? Или дрова сами наколются?
— Темнота ты, бать! — горячился Димка. — Это миллионы! Через год я на джипе приеду, мать в санаторий отправлю, а тебе новый трактор купим, импортный! Только сейчас деньги нужны. Вложиться надо. Бать... продай «Беларуса».
Степан тогда чуть кружкой в стену не запустил. Как продай? Это ж руки! Это ж ноги! Да и кому в деревне без трактора ты нужен?
Неделю Димка отца донимал. И уговаривал, и обижался, и мать подключал. «Сыну в люди выбиться надо, Степа, — плакала жена. — Что он тут, в тайге нашей, забыл? Дай ему шанс».
Дрогнул Степан. Сдался.
Покупатель нашелся быстро — лесники с соседней делянки давно на ухоженный МТЗ заглядывались. Когда трактор, фыркнув сизым дымком, пополз со двора, Степан отвернулся к сараю. Стоял и смотрел на пустую канистру. Димка же, распихав пачки денег по внутренним карманам модной куртки, обнял отца, чмокнул мать и упылил на попутке в свой Сыктывкар. Делать «стартап».
Год Степан жил как с отрезанной рукой. Тишина во дворе стояла страшная. По весне пришлось нанимать соседа, чтобы свой же огород вспахать — позорище. Степан постарел, осунулся. От сына вестей было мало: то «всё в процессе», то «временные трудности», то вообще абонент недоступен.
А вчера, рассказывает Степан, собака во дворе забрехала.
Калитка скрипнула. На пороге стоял Димка. Белые кроссовки расползлись по швам и покрылись толстым слоем деревенской грязи. Курточка помятая, лицо серое. Ни джипа, ни миллионов.
Партнеры по «коворкингу» деньги крутили-вертели, да и растворились вместе с арендой. Оставили Димку с долгами и разбитыми мечтами.
— Зашел он в избу, — голос Степана дрогнул, он затянулся сигаретой так глубоко, что огонек почти обжег пальцы. — Мать в слезы. А он упал на лавку, голову руками обхватил и воет. Прямо воет, как волчонок. «Прости, — говорит, — батька. Я всё просрал. Всю жизнь твою пустил по ветру».
Я смотрел на Степана, сидящего на завалинке, на его натруженные руки. В его молчании была вся тяжесть крестьянской жизни.
— И что вы? — тихо спросил я. — Выгнали?
Степан усмехнулся. Горько, но как-то очень по-доброму.
— Куда ж я его выгоню? Кровь-то моя. Дурная, молодая, но моя. Подошел я к нему, по затылку хлопнул легонько. Говорю: «Вставай, стартапер. Бери топор. Пойдем в лес, сухостоя на баню нарубим. Без трактора-то на горбу таскать придется. Заодно и инвестиции твои потом из тебя выбьем».
Степан затушил окурок о подошву сапога.
— Ничего. Спина у него молодая, крепкая. Потаскает дрова — может, в голове и прояснится, откуда хлеб берется.