Первое, что вернулось, — холод. Камень подо мной был сырой и древний, он вытягивал тепло из спины и лопаток, и где-то на краю сознания спокойный профессиональный голос отметил: переохлаждение, поверхность холодная, длительный контакт. Второе, что вернулось, — запах. Кровь. Я слишком много лет отработала в травме, чтобы спутать его с чем-нибудь ещё.
Проблема была в том, что кровь, кажется, собиралась стать моей. Я попыталась поднять руку, чтобы вытереть лицо, — и не смогла. Запястья что-то держало, грубое и тугое, врезавшееся в кожу. Я открыла глаза и увидела над собой не лампы операционной и не потолок ординаторской, а чёрные ветви на фоне звёзд, дым факелов — и склонённое надо мной лицо, которого я не знала.
Лицо было старое, узкое, с глазами как два мокрых камешка. Губы шевелились, выпевая что-то нараспев — низко, монотонно, на языке, которого я готова была поклясться, что не знаю. Вот только я понимала каждое слово. И это пугало сильнее верёвок.
Так, сказала я себе. Спокойно. Ты — Мария Снегирёва, врач-травматолог, тридцать семь лет, и у тебя, очевидно, что-то с головой. Гипоксия. Инсульт. Любой диагноз объяснял бы и лес, и старика, и то, что руки, которые я наконец рассмотрела, были не мои.
Чужие руки. Молодые, тонкие, с обломанными ногтями. Я двадцать лет искала на чужих руках вену с первого раза, а свои знала наизусть. Эти были не мои.
Я попыталась вспомнить, как сюда попала. Ночное дежурство. Скорая, кого-то привезли после аварии. Свет, чей-то крик, ледяная тяжесть в груди — а потом будто кто-то потянул меня за грудину, вниз и вбок, в темноту. И в этой темноте был… голос? Женский, тихий, без слов. Будто меня давно ждали.
Бред, оборвала я себя. Кислородное голодание мозга выдумывает и не такое.
Старик надо мной замолчал. Поднял руки — и в одной из них тускло блеснуло лезвие. Длинное, тёмное, с зазубренным краем. Не нож хирурга. Нож, которым не лечат.
— Кровь Воронецких, — нараспев произнёс он, и от того, как он это сказал, по спине прошёл холод, на этот раз не от камня. — Последняя из проклятого корня. Чистая. Та, что нужна Грани. Твоей кровью отворим прореху, дитя, и впустим тех, кто ждёт по ту сторону.
Я не знала, кто такие Воронецкие. Не знала, что за Грань и какая прореха. Но тело, в котором я очнулась, знало — и рванулось так, что верёвки обожгли запястья. Чужой ужас, древний и не мой, плеснул мне в горло желчью.
И всё-таки я не закричала «помогите». В реанимации быстро отучаешься ждать, что кто-то прибежит. Я начала думать. Верёвки на запястьях и щиколотках, старик один, но за факелами молча шевелились ещё фигуры в балахонах — человек шесть. Шансов ноль. Но ноль я видела много раз и иногда даже из ноля кого-то вытаскивала.
Я перестала рваться и заговорила. Голос вышел чужой — выше моего, моложе, — но интонацию я нашла свою. Ту самую, которой осаживала буйных в приёмном покое в три часа ночи.
— Слушай меня внимательно, дед. Я не знаю, кого ты собрался впускать. Но если ты вскроешь мне вену этой ржавой железякой, получишь не прореху, а заражение крови и холодный труп. Тебе нужна живая кровь? Тогда убери нож, и поговорим.
Старик улыбнулся — почти ласково. Так улыбаются те, кто давно решил, что ты уже мёртв.
— Кровь нужна пролитая, — сказал он. — Прости, дитя. Грань голодна.
И занёс нож.
То, что было дальше, я потом складывала по кускам: всё случилось разом.
Темнота за факелами взорвалась. Не светом — звуком: топот, треск ломаемых кустов, низкий многоголосый рёв, от которого волосы встали дыбом. Что-то огромное и тёмное прошло сквозь круг балахонов, как нож сквозь марлю, и капище превратилось в свалку теней, железа и крика.
Я вжалась спиной в камень. Над головой свистнуло. Старик дёрнулся, нож вылетел у него из руки и звякнул о камень у самого моего лица — а сам он осел куда-то вбок и пропал, и больше я его не видела. Краем сознания — того, что считает и оценивает, даже когда всё горит, — я отметила: этот уже не встанет.
Вокруг падали люди. Кто-то хрипел совсем рядом, мокро и неправильно, и моё тело — связанное, чужое, дрожащее — рванулось не прочь, а к нему. К звуку. Двадцать лет рефлекса не вытравишь ни верёвками, ни ужасом: где кто-то умирает, там должна быть я. С руками и со счётом. Раз-два-три, кто дышит, кто нет, к кому первой. Я не сразу поняла, что плачу.
— Да отпустите же, мне надо к нему, — выдохнула я в темноту, дёргая верёвки. Самая идиотская фраза, какую можно было сказать в моём положении.
И тогда надо мной выросла тень.
Высокий, в мехах и потемневшей коже, с мокрым клинком в опущенной руке. Лицо в полумраке я разглядела плохо — резкие скулы, тёмная борода, — но глаза поймала сразу. В свете факелов они были светлые, жёлто-золотые, и смотрели на меня так, как не смотрят люди. Так смотрит зверь перед тем, как решить, добыча ты или нет.
Он наклонился. Двумя движениями перерезал верёвки — на запястьях, на ногах. Хватка была железной, но боли он мне не причинил, и это почему-то напугало сильнее всего. Кто-то за его спиной крикнул: «Княже! Уходить пора, их ещё много!» Значит, князь. Значит, тень с волчьими глазами тут главная.
Краем глаза я заметила: не все балахоны лежали на земле. Часть тихо растаяла между стволами — без боя, будто их тут и не было. Будто они пришли посмотреть, а не умирать.
Князь рывком поднял меня на ноги. Я качнулась — чужое тело не держало — и опёрлась ладонью о камень. Ладонь оставила тёмный отпечаток. Я была в крови. Где-то меня всё-таки задело: порез на предплечье, неглубокий, я бы зашила его за две минуты, будь у меня хоть что-нибудь под рукой.
Князь увидел кровь. И что-то в его лице переменилось — дрогнули ноздри, зрачки в жёлтых глазах сузились, как у кошки на свету. Он медленно перевёл взгляд с моего рассечённого предплечья мне на лицо. А когда заговорил, голос был тихий, ровный — и оттого страшный.
— Воронецкая кровь, — произнёс он, будто называл диагноз. — Значит, не врали.
Он не убрал руки с моего плеча. Вокруг ещё лязгало железо, его звали уходить, а он стоял и смотрел на меня так, словно я была не человеком, а ключом, который слишком долго искали.
— Слушай меня, Воронецкая, — сказал он так же тихо. — С этой ночи ты либо моя — либо тебя заберут те, кто куда страшнее меня. Третьего у тебя больше нет.
Я смотрела в его жёлтые, нечеловеческие глаза, спиной чувствовала голодную темноту леса, из которой он только что меня выдернул, и понимала только одно.
Какой из двух вариантов хуже, я не знала.
📖 Все главы цикла: «Кровь и Грань» | Следующая глава →
Это начало цикла. Подпишитесь, чтобы не пропустить продолжение — новые главы выходят через день.