Слова князя ещё висели в холодном воздухе — «либо моя, либо тебя заберут те, кто куда страшнее меня», — а я делала ровно то, что делала всю жизнь в любой беде: тянулась за телефоном. Вызвать скорую, полицию, хоть кого-нибудь, кто приедет и объяснит, что это просто дурной сон после ночной смены.
Кармана не было. Телефона не было. Ни юбки, ни ремня, ни привычной тяжести бейджа на груди. Руки, которыми я шарила по бёдрам, были чужие — моложе, тоньше, с обломанными ногтями и багровой полосой содранной кожи на запястье. Только мысли в этой чужой голове всё ещё были мои. И они спокойно, профессионально сообщали мне: Маша, это не сон. Это не гипоксия. Ты в чьём-то чужом теле — и сейчас за это тело идёт бой.
Бой и правда не кончился.
— Их ещё много! — рявкнул кто-то от деревьев, и ночь снова лопнула: лязг, крик, топот.
Хватка на моём плече дрогнула. Князь с волчьими глазами обернулся на голос — на один удар сердца, не больше. Но мне хватило. Тело Мирославы соображало хуже меня, зато весило вдвое легче: я осела вниз, выскользнула из-под его руки и на четвереньках ушла за алтарный камень — в темноту, в кусты, в спасительный бурелом.
За спиной он что-то крикнул. Низко, зло. Имени я не разобрала — да и не своё оно было.
Дальше был лес. Чёрный, мокрый, без единого фонаря на всём белом свете.
Я бежала, пока чужие лёгкие не отказали, потом шла, потом ползла. Врач во мне бесстрастно вёл карту: переохлаждение, шок, сознание спутанное — пациентка нетранспортабельна и крайне нерассудительна. Пациенткой была я. Как всегда в реанимации, я шутила сама с собой, чтоб не сойти с ума. Помогало: я была ещё жива.
Сколько я брела, не знаю. А потом из темноты на меня глянул жёлтый огонёк, и я, дура, обрадовалась ему как родному — пока не разглядела, что это не электрический свет, а живой дрожащий язычок огня в чьей-то руке.
— Догулялась, — сказал огонёк скрипучим бабьим голосом. — Босая, по навьей-то ночи. А ну вставай.
Надо мной стояла старуха. Маленькая, кривая, в тёмном платке, с лучиной в одной руке и суковатой палкой в другой. От неё пахло травами, дымом и почему-то — безопасностью.
— Я… мне нужна помощь, — выговорило чужое горло. — Меня хотели…
— Знаю, кого хотели. — Она цепко ухватила меня за локоть, и хватка у этого божьего одуванчика оказалась как у фельдшера на буйном. — Идём. Тут говорить — беду кликать.
Изба была крошечная, в одно оконце, и тёплая до слёз.
Под потолком висели пучки трав — я машинально начала их различать и бросила: половину не знала, а вторую тут наверняка звали не так. В углу дышала печь. Старуха подпихнула меня к ней, содрала мокрое, закутала в овчину — не переставая ворчать.
— Кожа да кости. Руки ледяные. Кровь вон пустили. И куда вас всех несёт по ночам, ума не приложу.
Она поднесла к моим губам глиняную плошку. Питьё было горьким, травяным, обжигающе горячим.
— Пей, не морщься. Не отрава. Надо б тебя извести — на капище б и оставила.
Я пила и не могла унять дрожь — уже не от холода. Меня — взрослую тётку, которая всю жизнь сама всех штопала и выписывала, — впервые за очень долгое время кто-то укутал в одеяло и сказал «пей». Триаж наоборот. И что-то под рёбрами предательски потеплело.
— Ну-ну, — буркнула старуха, не глядя. — Реви, коли надо. Слёзы — они тоже лекарство. Только тихо.
Когда дрожь унялась, она села напротив и долго смотрела мне в лицо. Так долго, что я заёрзала.
— Тебя как звать, помнишь? — спросила она вдруг.
Вопрос был правильный. Слишком правильный для случайной старухи у дороги.
— А вы как думаете? — осторожно ответила я.
— Думаю — Мирослава. — Она не отвела глаз. — Воронецкая. Последняя из всего вашего проклятого корня. Я тебя ещё во-о-от такой видала, до того как… — Она махнула рукой, не договорив. — Ждана я. Ведунья. Двадцать лет тебя в этой глуши прятала, дитятко, чтоб не нашли. А нашли всё едино.
Мирослава Воронецкая. Так вот чьё это тело — тонкие руки, обломанные ногти, чужое слабое сердце под рёбрами. Двадцать четыре года, и почти все — в этой избе.
Я хотела сказать: вы ошиблись, я Мария Снегирёва, мне тридцать семь, я заступила на ночное дежурство. Но даже здесь это прозвучало бы как бред.
— От кого прятали? — спросила я вместо этого.
Ждана подбросила в печь полешко.
— Род твой не сам угас, как люди болтают, — сказала она тихо. — Воронецких извели. Всех, до последнего колена. Оболгали чёрной требой — да и пустили под нож. А кому понадобилось, чтоб Воронецкого корня на свете не осталось… — Она поджала губы. — Про то вслух не гадай. У ночи уши длинные.
— Почему именно мы? — Голос чужого горла сел. — Чем мы кому помешали?
— Тем, что течёт в твоих жилах. Воронецкая кровь Грань держит. А кому-то нынче ох как охота, чтоб держать её было некому.
Что такое Грань, я не знала. И спросить не успела.
Старуха вдруг наклонилась ближе и всмотрелась — не в лицо, а будто сквозь него.
— А смотришь ты на меня не Мирославиными глазами, — проговорила она медленно. — Девчонка моя тихая была, пугливая, как заяц. А в тебе нынче кто-то бывалый сидит, поживший. — И вдруг, к моему изумлению, не испугалась, а кивнула своим мыслям. — Мать-Мокошь нить за нитью плетёт. Не всякую нить нам, дуракам, видать. Может, и к лучшему, что ты теперь — не та.
Я не знала, что ответить, и промолчала.
Впервые с того камня мне было тепло, сухо и — почти — не страшно. Чужое тело грелось у чужой печи, чужая старуха звала меня чужим именем, и на самом дне всего ужаса я поймала себя на дикой мысли: меня здесь ждали. Кто-то двадцать лет берёг для меня эту печь и эту овчину.
Так глупо и так хорошо, что я почти задремала.
А потом Ждана замерла.
Она замерла так, как замирают звери и опытные хирурги, — всем телом разом, на полувздохе. Лучина зашипела и погасла под её пальцами. В темноте её голос стал совсем чужим, без всякой воркотни:
— Тихо, дитя. По твою душу едут.
Сперва я не услышала ничего. Потом — землю: она дрожала. Дальний, ровный, нарастающий гул копыт, и в нём — холодный звон железа.
Я подползла к щели в ставне.
По чёрному гребню холма, против низкой луны, текли всадники. А над ними, рваные ветром, шли стяги с оскаленной волчьей пастью — чернее самой ночи.
— Збыслав Хорт, — выдохнула за спиной Ждана. — Князь Червенский. Тот, что снял тебя с камня.
Он дал мне выбор: стать его — или достаться тем, кто страшнее. Я не выбрала.
И вот он уже скакал выбрать за меня.
📖 Все главы цикла:«Кровь и Грань» | Следующая глава →
Подпишитесь, чтобы не пропустить продолжение — новые главы выходят каждый день.