Когда муж уходил от Нюты, он сказал:
– Ты слишком правильная, Нюта. С тобой будто в музее живёшь – дышать страшно.
Слова эти застряли в ней, как рыбья кость в горле. В тот момент, когда муж произносил эти жестокие слова, Нюта пила кофе и чуть не подавилась, потому что горло перехватило, словно ответные слова, которые рвались из Нюты, застряли, не найдя места выхода наружу.
Кофе Нюта пила всегда из одной и той же кружки – белой, с синим цветком. Муж подарил Нюте эту кружку ещё до свадьбы, когда они начали встречаться. Нюта закашлялась, и кружка упала на пол. Не разбилась полностью, но ручка отвалилась. Надо было выбросить её, как и этот неудачный брак, но Нюта не смогла.
Муж ушёл не просто так, не к кому-то абстрактному, а к Ленке, которую Нюта сама привела в дом год назад – худую, заплаканную, уволенную из НИИ по сокращению.
– Поживи у нас, пока не встанешь на ноги, – говорила тогда Нюта, стеля ей постель в гостиной. Ленка кивала, хлопая огромными глазами, а через полгода съехала, даже спасибо не сказала. А ещё через полгода съехал муж.
Нюта не выбросила кружку, продолжала пить из неё кофе. Правда, через месяц в ней уже плескалось дешёвое вино. Сначала только по пятницам, потом – с пятницы до понедельника, а потом и вовсе каждый день. Дети знали: если кружка на столе – мать пила. Если в раковине – ещё не начинала. Старший, Кирилл, проходя мимо, смотрел на кружку и сжимал челюсти так, что желваки проступали сквозь бледную подростковую кожу. Недавно ему исполнилось пятнадцать. Он вытянулся за лето на десять сантиметров, стал угловатым и молчаливым. С матерью он не разговаривал, общался с ней только записками. «Хлеба нет». «Дай денег на тетрадку». «Я у Лёхи до воскресенья». Раз только сказал:
– Пропащая ты, мамка.
Нюта это и от других слышала: от матери бывшего мужа, которая звонила и ругала её, что за детьми плохо смотрит, от соседок и даже от коллег на работе, которые шушукались у Нюты за спиной, думая, что она не слышит.
Младший, девятилетний Сашка, напротив, лез к матери, как голодный щенок. Он рассказывал ей про созвездия, про то, что Плутон не планета, про Витьку, которому прокололи ухо. Он тащил её за рукав, требуя внимания, а она смотрела сквозь него, и зрачки её были расширены, а улыбка была неживая.
– Мама, ну мама, посмотри, – теребил он её, и Нюта гладила его по голове механически, как гладят чужую собаку, думая о своём.
Иногда по ночам, когда Нюта лежала в темноте, прислушиваясь к гулу в голове, ей казалось, что она умерла, а тело ещё продолжает функционировать. Сердце бьётся, лёгкие дышат, а внутри – тишина, как в отключённом холодильнике. Она думала: «Вот так и живут. Не я первая, не я последняя».
Всё изменилось в марте, когда снег уже сошёл, но по ночам ещё подмораживало. Кирилл не пришёл ночевать – Нюта даже не заметила, потому что спала пьяным сном. А утром он явился, открыл дверь своим ключом и вошёл не один. С ним была девушка – совсем молодая, в лёгкой курточке не по погоде и с испуганными, как у затравленного зверька, глазами. Она смотрела в пол, обеими руками вцепившись в лямку рюкзака.
– Это Лера, – сказал Кирилл матери. – Она будет жить у нас. Лера беременная. Её родители выгнали.
Нюта сидела на табурете в застиранном халате и смотрела на эту девочку – на её детские губы, на цыплячью шею, на то, как она нервно сглатывает. Похоже, она сама ещё не до конца верила в то, что с ней случилось. И что-то в Нюте дёрнулось – не жалость, нет, жалость она к тому времени уже почти разучилась испытывать. Скорее – узнавание. Она ведь тоже когда-то была такой – загнанной в угол, никому не нужной, кроме угловатого мальчика, который защитил её от матери и сделал своей женой. А потом бросил.
– Хорошо, – сказала Нюта. – Пусть живёт.
И пошла на кухню. Кружка стояла в раковине. Она посмотрела на неё, потом перевела взгляд за окно – там ветер трепал голые ветки тополя, и небо было серое, низкое, мартовское. Впервые за долгое время она не испытала желания наполнить кружку.
Первые дни было трудно. Нюта, привыкшая к тому, что дом существует сам по себе, вдруг почувствовала присутствие постороннего. При Лере она стеснялась пить открыто. Днём держалась, а ночью, когда все засыпали, на цыпочках пробиралась на кухню. Но однажды она открыла шкафчик, где за банками с крупами прятала бутылку, и обнаружила, что её нет. Нюта рассердилась и утром спросила у Кирилла:
– Это ты бутылку взял?
– Совсем с дуба рухнула?
Сашка, который играл на полу с конструктором, спокойно произнёс:
– Это я выбросил. С нами теперь Лера живёт. Ей нельзя нервничать. А от тебя когда пахнет, она, наверное, нервничает. И Кирилл говорит, у неё токсикоз.
Нюта ничего не сказала. Опустилась на стул, провела ладонью по лицу. От бутылки спиртного её отделяли три этажа и пятьсот метров до магазина, но почему-то она не пошла. Просто не пошла, и всё.
Так начался её неровный, мучительный путь. Путь, на котором были дни, когда она срывалась и, купив бутылку дешёвого красного, запиралась в ванной. Лера однажды постучала в дверь:
– Тёть Ань, с вами всё хорошо?
Нюта молчала, зажимая рот ладонью, а по щекам текли злые, горячие слёзы. Потом открыла, и Лера увидела её – опухшую, жалкую, с красными прожилками в глазах. И не отвернулась. Сказала спокойно, по-взрослому:
– Пойдёмте чай пить. У меня травяной есть. От токсикоза помогает. Может, и вам полегчает.
Нюта выпила чай. Он был горьковатый, пах летом и чем-то лекарственным. На следующий день она пошла в аптеку, купила чай с ромашкой и пустырник. Вечером они с Лерой сидели на кухне и пили уже вдвоём – из нормальных чашек. Кружка с отбитой ручкой стояла на подоконнике, и Нюта старалась на неё не смотреть.
Бывший муж пришёл через месяц. Узнал от кого-то, что сын привёл в дом «непонятную девицу с пузом». Ворвался в прихожую, не снимая ботинок, громкий, напористый, пахнущий дорогим парфюмом:
– Ты вообще соображаешь, что творится? – накинулся он на Нюту. – Что у вас тут за ночлежка? Кто эта девка?
Нюта, которая ещё полгода назад сжалась бы под этим напором, вдруг выпрямилась. Она была ниже его на голову, худая, с седыми прядями в нечёсаных волосах, но стояла твёрдо.
– Это не твоё дело, – сказала она тихо. – Ты ушёл. Ты не имеешь права голоса.
Лера испуганно выглядывала из-за двери гостиной. Нюта обернулась к ней и добавила, не повышая голоса:
– Лера, иди к себе, не бойся.
И девочка ушла. А муж стоял, открывая и закрывая рот, и было в этом что-то почти комическое. Ушёл он, хлопнув дверью. А вечером Нюта сорвалась – выпила. Но на этот раз всё было иначе. Утром Лера поставила перед ней тарелку с кашей и сказала:
– Ничего. У меня тоже бывают плохие дни. Давайте заново.
И Нюта вдруг заплакала – беззвучно, некрасиво, уткнувшись в ладони. Лера сидела напротив, не пытаясь её обнять, но оставаясь рядом, и это было самое правильное, что можно было сделать.
Лера прожила у них до самых родов. Нюта ходила с ней в женскую консультацию, сидела в очереди среди молодых пар и чувствовала себя неловко, но спокойно. Однажды врач, заполняя карточку, спросил:
– Мать?
Лера замешкалась, а Нюта ответила твёрдо:
– Да. Мать.
Сашка к тому времени уже звал Леру сестрой и каждый вечер прикладывал ухо к её животу, слушая, как там что-то бурлит и толкается. Кирилл по-прежнему был немногословен, но однажды он положил руку на плечо матери – просто так, на секунду – и пошёл дальше. Она запомнила это прикосновение, потому что оно было первым за последний год.
В конце ноября Лера родила девочку. Нюта забирала их из роддома, держала на руках тёплый свёрток и думала о том, что эту девочку выгнали из дома, но она родила, выжила, а главное – пришла в их дом и что-то в нём исправила. Что-то самое главное, что сама Нюта исправить не могла.
Вернувшись из роддома, она зашла на кухню и увидела кружку с отбитой ручкой. Та стояла на подоконнике, покрытая тонким слоем пыли. Нюта взяла её, повертела в руках и выбросила в мусорное ведро. Та упала с глухим стуком и не разбилась.
И Нюта пошла ставить чайник.
На кухню заглянул Сашка. Потом Кирилл. Потом Лера с младенцем на руках. В кухне стало тесно, шумно, пахло молоком, детским кремом и заваренной мятой. Нюта разливала чай по новым чашкам – белым, с зелёным горохом, купленным на прошлой неделе в хозяйственном. Чай был крепкий, горячий, и руки больше не дрожали.