Прочла сегодня новость, что актриса Мун Чхэ Вон худела до 45 кг, чтобы смотреться не полнее Ли Джун Ги в дораме «Цветок зла». Прямо как-то потряслась этим. По мне, так и 52 кг это довольно мало (для 168 см), но 45 - это уже запредельный героизм. Если бы я в эту степь худела, то больше бы ни о чем , кроме подсчета килограммов, думать бы не смогла. А Муня вон целую Дживон сыграла.
Но вернусь к Джунги. У меня подозрение, что "дохудеть" до соответствия Джуниному весу - не совсем правильная задача. Физиология важна, но актерский талант - всяко важнее. Корейцы конечно любят измерять меру мастерства в килограммах, но мы все смотрим на Джуню не из-за них.
Джунги, конечно, следит за своей формой и уже очень давно держит тело в устраивающих его параметрах. Но далеко не масса тела решает как он будет выглядеть в кадре. Герой "Цветка зла" До Хён Су, в принципе, не мог смотрется устойчивой глыбой. С его-то хрупкой внутренней идентичностью. Пока шел сериал, он развоплощался от собранной пружины в мерцающий блик. Хорошо, что Муню реж остановил с диетой. А то сколько она еще собиралась худеть, чтобы догнать этот огонёк? Да и надо было? Ее Дживон все-же женщина телесная .
Я пришла к выводу, Джунги умеет играть не только эмоцию, но и вес. Также он умеет играть красоту, изящeство, массивность, неловкость, хрупкость, прозрачность...Всё это у него не данность фигуры, или черт лица, а самый, что ни на есть актерский инструмент воплощения образа. Мне скажут, что в кино иллюзии создаются мастерством оператора и режиссёра монтажа. Ну, плюс костбм имеет значение. Разумеется, для кино всё это важно. Худощавого актёра можно снять шире, ниже, темнее, можно дать ему плащ или доспех. Можно направить на него правильный свет, поставиь его в выгодном ракурсе. Но камера не может вместо актёра придумать центр тяжести.
А Джунги именно это и делает. Он сам добавляет себе вес, но и сам же его убавляет. В одном кадре он может быть тонким, почти звенящим, а в другом, этим же самым телом Джунги может занять пространство так, будто перед нами не человек, а глыба, зверь или бог. Любопытно посмотреть на некоторые его работы с этой точки зрения. Для начала, вероятно стоит обратиться к его "двойным" пнрсонажам. Как раз тот самый случай, где "весовая" разница просматривается наиболее явно.
СУХЁН И КЕЙ
Сухён и Кей из "Времени Пса и Волка" - один из самых наглядных примеров того, как Джунги меняет не только выражение лица, но и плотность тела. Сухён у него в первых сериях дорамы молодой, невинный, почти звенящий. Да, в нем живет печаль и загадка. Убийство матери уже раскололо его изнутри. Однако внешне он сохраняет чистоту мальчика из хорошей семьи. У него тонкая шея, обрамленная белоснежным воротничком, мальчишеская талия и аккуратная собранность школьника. Он закрыт и его трудно читать, но он все равно легок. Даже когда Сухён работает под прикрытием в Бангкоке и ходит в майках, демонстрируя накачаную спину бойца муай-тай, в нём остаётся нерв юности. Тело сильное, но ещё не окончательно ожесточённое.
А вот когда на сцене появляется Кей, то возникает ощущение, и будто та же фигура наливается свинцом. После амнезии Сухён не просто теряет память, он теряет прежнюю ось. Исчезает сухёновская прозрачность и легкость, зато появляется тяжесть хищника.
Тело становится плотнее, движения медленнее и увереннее. Это уже не раненый мальчик, который держит боль внутри, а человек, который живёт инстинктом и властью над пространством.
В Кее сочетаются тигриная грация и грузность гризли одновременно. Он может двигаться мягко, почти красиво, но без суеты. Он не доказывает силу, просто входит в кадр, и кадр становится теснее.
ИЛЬЧЖИМЭ и ЁН
В "Ильчжимэ" Ли Джун Ги очень точно разводит две телесности одного героя. Когда перед нами ночной вор Иль Чжи Мэ, он словно прибавляет себе вес. Не физический, конечно, а экранный. Его тело собирается в тёмный монолит. Плечи выглядят тяжелее, силуэт жёстче, движения направленно-стремительные. Он не дробится, не объясняется и даже не особо разговаривает. Он появляется как знак или символ (надежды). Маска закрывает лицо, но такое чувство, что Джунги здесь делает маской всё тело. Иль Чжи Мэ должен быть легендой, ночным слухом, который внезапно стал плотью. Поэтому он не просто стоит в кадре , он словно бы растекается по нему как нефть по морской воде.
А рядом существует Ён - тот же человек, но будто с намеренно убранной массой. Он ломает вертикаль, чуть сгибается, подносит руку к лицу, дробит себя на мелкие жесты. В нём появляется юркость, бытовая смешливость и несерьёзность.
Ён не занимает пространство, а просачивается в него. Он выглядит воздушным шариком, который вот-вот взмоет в небо. В этом и видится актерский приём. Джунги меняется не от смены костюма, а от смены ощущения массы. Иль Чжи Мэ хоть и леиает по крышам, но ощущается железным. Он должен быть замечен всеми (хоть зачастую и выглядт чернильной кляксой на черном баохате). А вот Ён должен быть всеми списан со счетов. Один прибавляет себе тяжесть, чтобы стать символом народной воли, другой убавляет её, чтобы спрятаться на самом видном месте.
ЫНСОМ и САЙЯ
В "Мече Арамуна" Джунги также очень точно разводит Сайю и Ынсома. И не только микромимикой и крупными планами. Телесно близнецы очень разные. Сайя, например, местами кажется почти бесплотным и развоплотившимся (назгулом).
Он хрупок потому, что у него нет природной устойчивости. Он словно вырос не из земли, а из дворцовой тени - красивый, но всегда настороженный и немного неловкий. Есть ощущение, что и тела своего он не осознает .
Его сила в голове и взгляде. Он не заполняет пространство корпусом, скорее натягивает его внутренним напряжением.
Ынсом другой. Он тоже худощав, но в нём есть ширина. Не грубая, а природная, как у тополя или вяза. Он стоит иначе, плечи у него шире, шея крепче, взгляд прямее, тело как будто знает, куда ему опереться. В нём есть что-то очень почвенное. За ним племя с котелками и бабами, дорога с кострами, годы выживания под открытым небом. Поэтому даже без лишней массы он кажется устойчивым.
А когда Ынсом оказывается в мантии, эта устойчивость становится почти монументальной. Мантия не столько украшает его, сколько увеличивает. Она превращает худого вождя в фигуру, вокруг которой можно строить целый культ. Сайю, как мы знаем, тоже можно принять за бога из-за его странной красоты и недоступности. А вот Ынсом всей своей осанкой и излучаемой ясностью внушает то, что должен, в общем-то и должен внушать правильный бог - надежду на исцеление.