Не родись красивой 2 - 10.
Лёля не спала уже двое суток.
Сначала она ещё смотрела на часы: ночь, утро, день, снова ночь. Потом часы слиплись в одно бесконечное, гулкое время, где не было ни рассвета, ни вечера, а были только хлопоты, детский плач и голоса взрослых:
— Ольга Ивановна, детей ещё привезли!
— Ольга Ивановна, воды нет!
— Ольга Ивановна, мальчик без документов!
— Девочка температурит!
Её звали теперь не Лёлей, как дома, не мамой, не дочкой. Здесь она была Ольга Ивановна — директор детского эвакуационного пункта. Это звучало строго, веско. А на деле означало: не спать, не садиться, не плакать, не думать о себе, о семье, не думать о собственных детях, а только принимать, размещать, кормить, считать, записывать, успокаивать.
Эвакуационный пункт устроили в бывшем Доме культуры.
Здание было большое, новое, недавно построенное, с высокими окнами, широким крыльцом и просторным залом, где ещё совсем недавно пахло свежей краской, пылью от досок и праздничными костюмами. До войны там успели провести пару концертов да несколько торжественных собраний. На сцене ещё висел выцветший красный занавес, в углу стояло пианино с закрытой крышкой, а на стенах — лозунги, написанные ровными буквами.
Теперь здесь плакали дети.
Дом культуры, не успевший как следует стать домом праздника, вдруг получил другое назначение. Он стал временным пристанищем для тех, кого война выбросила из домов, детдомов, интернатов, санаториев, пионерских лагерей, из летних дач и школьных спален, из мирной жизни.
Теперь всё это терялось в эшелонах.
Детей привозили с вокзала. Они приходили пыльные, опухшие от слёз, осипшие от крика. Маленькие держались за старших. Старшие делали вид, что не боятся. У кого-то на шее висела бирка с фамилией. У кого-то в кармане лежала записка:
«Петрова Нина, 5 лет».
«Серёжа, фамилию не помнит».
«Детдом №…»
А у кого-то не было ничего.
Совсем ничего.
— Как тебя зовут, милый? — Лёля приседала перед мальчиком лет четырёх, чумазым, в одной рубашонке, с распухшей губой.
Он молчал.
— Имя своё знаешь?
Мальчик смотрел на неё огромными глазами.
— Мама…
— Маму как зовут?
— Мама…
И всё.
Лёля закрывала глаза на одно мгновение. Только на одно. Потом вставала.
— Запишите: мальчик, примерно четыре года, имени не называет. Особые приметы… — Она вдруг осекалась, смотрела на его худую шею, на царапину у брови, на пальцы, вцепившиеся в край её юбки. — Особые приметы потом. Сначала накормить.
Хоть чем-то. Кашей, супом, куском хлеба с кипятком. На кухне, наскоро устроенной в бывшей буфетной, с утра до ночи кипели котлы. Женщины черпали, разливали, дули на горячее, ругались, плакали от усталости и снова черпали.
— Ольга Ивановна, крупа кончается!
— Запрос в райпотребсоюз отправили?
— Отправили, да кто нам ночью даст?
— Тогда варите жиже. Но чтобы всем досталось.
— Жиже уже некуда!
— Значит, ещё жиже. И хлеб тоньше режьте.
Она сама вставала к столу и резала хлеб.
Тонкими, почти прозрачными ломтями.
И каждый раз сердце её сжималось: детям надо бы толстый кусок, да с маслом, да с молоком. но продуктов не хватало.
Впрочем, не хватало почти ничего.
Ни столов, ни стульев, ни кроватей, ни матрасов, ни одеял. Пункт создавали быстро, без подготовки. Дети прибывали и их нужно было размещать.
Сначала пытались направлять по комнатам: этих — в кружковую, этих — в библиотечную, больных — в бывшую гримёрную, где ещё стояли зеркала с облупленными рамами. Потом детей стало столько, что перестали смотреть на комнаты — считали только свободное место.
Зал переделали в спальню.
Сдвинули лавки, сняли со стен лишнее, на сцене тоже устроили место для сна. Спасало летнее тепло. Но матрасов не хватало. Одеял не хватало.
— Ольга Ивановна, вот этих куда?
Лёля оглянулась.
У дверей стояла новая партия — человек пятнадцать. Уставшие, с красными глазами. Воспитательница при них, совсем молодая, почти девчонка, держалась из последних сил.
— Откуда?
— Из детского санатория. Документы вот. Но двое не наши. Прицепились на станции. Сказали, потерялись.
— Как это — прицепились?
Воспитательница вдруг расплакалась.
— А я что могла? Они вцепились. Один кричал, что мать отстала. Второй вообще не говорит. Я не могла их оставить.
Лёля положила ей руку на плечо.
— Правильно сделали. Не плачьте. Сейчас посадим. Дети ели?
— Вчера.
— Господи… — Лёля повернулась резко. — Анна Степановна! Ещё чашек! Сначала кормим маленьких!
— Да где я вам чашки возьму?
— Хоть кружки, хоть банки. Что есть.
Она металась между хозяйственными делами, как при пожаре.
Там ребёнок потерял сознание. Там две девочки дерутся за кусок хлеба. Там у грудничка понос. Там у старшего отряда нет списка. Там приехал сопровождающий и требует расписку. Там на крыльце сидит девочка и, не переставая, зовёт:
— Тётя Шура… тётя Шура… тётя Шура…
Одним и тем же голосом, без слёз, без надежды, будто если повторять достаточно долго, тётя Шура выйдет из-за угла.
Лёля подошла к ней, присела.
— Тётя Шура — это кто?
— Наша воспитательница.
— Где она?
— На станции была.
— Потерялась?
Девочка посмотрела на Лёлю пустыми глазами.
— Она сказала: держи Машу за руку. Я держала. Потом все побежали. Потом Маша упала. Потом тёти Шуры не стало.
— Маша где?
Девочка показала на спящую рядом малышку.
— Вот.
Лёля осторожно коснулась её плеча.
— Ты молодец. Ты Машу удержала.
Девочка вдруг задрожала.
— А тётю Шуру нет.
Лёля обняла её, та сначала сидела каменная, потом вдруг вцепилась в неё с такой силой, что у Лёли перехватило дыхание.
— Тише, родная. Тише. Найдём. Будем искать.
Она уже знала, что не всех найдут.
Но детям нельзя было говорить правду сразу.
Ночью Лёля попыталась задремать в кабинете.
Кабинет у неё был маленький, с одним столом, шкафом для бумаг и жёстким стулом. В углу стоял еще один стол.
Лёля села за стол, положила голову на руки.
«Только минуту», — подумала она.
Глаза закрылись сами.
И тут же ей почудилось: Маша зовёт из другой комнаты.
— Мама!
Лёля вздрогнула, подняла голову.
Никого.
Только в коридоре плакал чужой ребёнок.
Она провела ладонью по лицу и несколько секунд не могла понять, где она. Дома? В пункте? В Никольске? В Верхнем Логе? Где Петя? Где Маша?
— Ольга Ивановна!
Дверь распахнулась.
На пороге стояла няня, растрёпанная, красная, с ребёнком на руках.
— К утру состав пришёл. Ещё дети.
Лёля поднялась.
Стул с грохотом отъехал назад.
— Сколько?
— Говорят, много. Точно не знают.
— Санитарку позвали?
— Позвали.
— Кухню поднимайте. Воду кипятите. В зал никого не пускайте, пока не осмотрим. Больных сразу в боковую комнату.
— Да кто осматривать будет? Врач один!
— Значит, я буду смотреть вместе с ним.
— Вы же не врач!
— Зато глаза есть.
К утру бывший Дом культуры снова наполнился детским плачем.
Их привезли прямо с вокзала — усталых, перепуганных, в пыли. Один мальчик всё время держал в руках игрушечную деревянную лошадку без ноги. Девочка лет десяти несла на спине младшего брата, хотя сама едва стояла. Двое близнецов не отпускали друг друга ни на шаг и начинали кричать, если их пытались развести для осмотра. У одного ребёнка в кармане нашли записку, сложенную вчетверо, написанную торопливой рукой:
«Зовут Лида. Мать убита. Отец на фронте».
Лёля прочла и долго смотрела на бумагу.
Потом сложила её обратно и сказала:
— К личному делу. Не потерять.
— Личного дела ещё нет, — ответила девушка за столом.
— Значит, заведите.
— На всех?
Лёля подняла глаза.
— На всех.
Девушка молча кивнула.
Нянь и воспитателей катастрофически не хватало.
Те, кто был, валились с ног. Санитарка ругалась, что у неё две руки, а детей сто. Повариха плакала над пустеющим мешком крупы.
Лёля пришла в РОНО.
— Мне нужны люди. Няни, воспитатели, санитарки. Хоть кто-нибудь. У меня дети на полу лежат, больных некому лечить, списки некому вести.
Женщина за столом бледная, с тёмными кругами под глазами устало посмотрела на неё.
— Ольга Ивановна, миленькая, держитесь.
— Я держусь. Мне люди нужны.
— Людей сейчас везде не хватает.
— У меня дети.
— У всех дети.
Лёля сжала край стола.
— Вы понимаете, что я не прошу лишнего? Я прошу, чтобы их было кому кормить и укладывать. Они теряются у меня в коридорах. Маленькие плачут так, что старшие с ума сходят. Больные вперемешку со здоровыми. Документов у половины нет.
— Мы дадим кого сможем.
— Когда?
— Как только появятся.
— Это не ответ.
Женщина вдруг опустила лицо в ладони.
— Эвакуация идёт потоком. Мужчин забрали. Женщины на работах. Старухи сами еле ходят. Я где вам людей возьму?
Лёля замолчала.
— Ладно, — сказала Лёля хрипло. — Тогда отправляйте тех, кто уже учтён, дальше в тыл. Не держите их здесь. Никольск бомбят. Враг приближается. Копить детей в городе опасно.
— Эшелоны перегружены.
— Значит, добивайтесь ещё.
— Добиваемся.
— Быстрее.
— Вы думаете, я не понимаю?
— Думаю, понимаете. Поэтому и говорю вам, а не кричу на улице.
Женщина устало кивнула.
— Сегодня попробую выбить направление на часть детей. Готовьте списки.
— Списки будут.
— Без списков не примут.
— Будут.
Лёля вернулась в пункт и снова включилась в круговерть.
— Ольга Ивановна! Там мальчик подрался!
— Ольга Ивановна! Воду привезли!
— Ольга Ивановна! С вокзала звонят!
Она пошла дальше.
К вечеру ноги уже почти не держали. Голова гудела от плача, от списков, от недосыпа. Но когда Лёля останавливалась на секунду посреди зала и посмотрела вокруг, ей стало ясно: она не имеет права упасть.
Продолжение