Топот копыт оборвался у самого порога — резко, будто конь налетел на стену. Ждана не вскрикнула и не заметалась. Она просто встала между мной и дверью, маленькая и кривая, как старый корень, и стиснула в кулаке какой-то узелок-оберег. «За спину, дитя», — шепнула она. И это короткое слово напугало меня сильнее всего топота: ведунья, что двадцать лет пряталась в этой глуши, готовилась драться.
Дверь не распахнулась. Она открылась медленно, почти вежливо, — и это было хуже. В проём, пригнувшись под низкой притолокой, шагнул он. Тот самый, с капища. Высокий, в потемневших мехах, с лицом, по которому нельзя было прочесть ничего, кроме усталости и холодного расчёта. В моей прошлой жизни мне делали предложения по-разному — со свечами, с кольцом, один раз даже на коленях в больничном коридоре. Но никто ещё не собирался свататься, держа ладонь на рукояти меча и глядя так, будто уже прикинул, сколько я стою на торгу.
— Збыслав Хорт, — проговорила Ждана, не двигаясь. Имя в её устах звучало как приговор. — Князь Червенский. Уходи. Здесь нет того, что ты ищешь.
— Здесь есть ровно то, что я ищу, бабка. — Голос у него был низкий, ровный, без угрозы — и оттого страшнее любой угрозы. — Отойди. Я не воюю со старухами.
— Зато крадёшь чужих дочерей.
Он перевёл взгляд на меня. И я встретила его, хотя всё во мне кричало опустить глаза. В реанимации я держала взгляды людей, которые не доживали до утра. Этот был хуже. Потому что передо мной стоял тот, кто решал, кто доживёт.
За его спиной, во дворе, качались факелы. Дружина. Не один и не двое. Он мог войти и просто взять меня — связать, перекинуть через седло, увезти. Вместо этого он пришёл сам, ночью, обогнав собственное войско. И говорил. «Это не милосердие, — холодно подсказал мне рассудок. — Это расчёт. Ему зачем-то нужно моё „да“».
— Тебя хотели вскрыть на том камне, как мех с вином, — сказал он буднично. Я поморщилась: уж очень точно это легло. — Чтобы твоей кровью отворить прореху в Грани. Это была не случайная ватага и не разбой. Кто-то очень хотел именно твоей крови. И захочет снова.
— А тебе она зачем? — Голос мой наконец прорезался и вышел хриплым. — Ты ведь не за красивыми глазами скакал всю ночь по лесу.
Что-то дрогнуло в уголке его рта. Не улыбка. Призрак улыбки, которую тут же придавили.
— Нет, — сказал он. И это «нет» прозвучало честнее всего, что я слышала за этот безумный день. — Мне нужна та же кровь, что и им. Только живая. У меня на рубеже Грань тонка, как наледь по весне, — а Воронецкая кровь её держит. Так что я не любовь тебе предлагаю, девка. Я предлагаю стену между тобой и теми, кто придёт следующей ночью. Моё имя. Мою крепость. Мой меч. А взамен — твою кровь под моей рукой.
— И как это называется в ваших краях? — спросила я, хотя уже догадывалась.
— Брак. — Он сказал это слово, как говорят «оброк». — Перед богиней Ладой, по обычаю. Чтобы ни один род в Девятиземье не посмел сказать, будто я держу Воронецкую кровь не по праву.
Я едва не рассмеялась. Доктор Снегирёва, тридцать семь лет, в разводе. Замуж — по большой политике, за оборотня с волчьими глазами, чтобы заткнуть мной дыру между мирами. Если бы я могла рассказать это себе прежней, та бы вызвала психиатра.
— А если я скажу «нет»? — спросила я.
Тишина. Рядом Ждана перестала дышать.
— Тогда я сяду на коня и уеду, — ответил он просто. — А к утру об этой избе будут знать те, от кого я тебя сегодня снял. Я не стану держать нож у твоего горла, Мирослава Воронецкая. — Он чуть наклонил голову, и в глубине его светлых глаз мелькнуло жёлтое, звериное. — Мир и без меня подержит.
Вот в этом и был весь ужас. Он не давил. Он ждал.
И впервые за очень долгое время мне нужно было решить не «как дотянуть до конца смены», а кое-что куда более простое и страшное. Хочу ли я ещё жить.
В той, прошлой жизни я бы, наверное, просто пожала плечами. Я давно существовала на автомате: дом — работа — дом, пустая квартира, чай, который успевал остыть, пока я засыпала прямо в одежде. Я не то чтобы хотела умереть. Я как-то незаметно перестала хотеть обратное. Никто не ждал меня дома. Никто бы и не заметил, что меня нет, — ещё долго.
А теперь во мне что-то встало на дыбы. Зло, упрямо, совсем не по-врачебному. «Нет, — сказало оно изнутри, из-под самых рёбер. — Не сейчас. Я ещё не закончила». Я даже не подозревала, что во мне это есть.
— Я не скажу тебе, что это милость, — произнёс он, будто прочёл что-то на моём лице. — Это сделка. Но я своих не отдаю — ни врагу, ни нави, ни Грани. А если ты войдёшь под мою руку, ты станешь моей. Со всем, что это значит.
Странно. За весь этот сумасшедший день именно эта честность — без сахара, без «всё будет хорошо» — стала первым, чему я поверила.
Ждана дёрнула меня за рукав, отвела на шаг и зашептала горячо, в самое ухо:
— Не верь волку, дитя. У Хортов в крови зверь, а у этого ещё и кровь на руках — и не вся она вражья. — Она стиснула мой локоть до боли. — Но он не лжёт. Под его стягом тебя хоть эту ночь не тронут. А здесь, в лесу, мы до света не доживём. Решай сама. Только знай одно: я тебя не брошу. Куда ты — туда и я, старая дура, поплетусь.
И вот это — «я тебя не брошу» — подкосило меня сильнее всякой угрозы. За две жизни никто не говорил мне таких слов. А первой их сказала ворчливая старуха, которую я знала полночи и которая только что собиралась драться за меня суковатой палкой.
Я повернулась к князю. Сердце колотилось так, что я слышала его в висках, считала удары, как привыкла считать чужой пульс. Сто десять. Страх.
Я подумала о пустой квартире и об остывшем чае. О том, что там, дома, меня хватятся нескоро. И о том, что здесь — старуха уже хватилась.
— Согласна, — выдавила я, ненавидя каждую букву этого короткого слова.
И в тот самый миг, когда оно сорвалось с губ, что-то во мне — глубоко, под рёбрами, где никакой анатомии не место, — качнулось к нему. Тёплое. Чужое. Уверенное. Так зверь поднимает голову, узнаёт своего среди сотни запахов и идёт, не спрашивая позволения.
Я похолодела.
Я знала в человеческом теле каждую мышцу и каждый нерв. Это шло не оттуда.
И это была не я.
📖 Все главы цикла: «Кровь и Грань» | Следующая глава →
Подпишитесь, чтобы не пропустить продолжение — новые главы выходят каждый день.