Исторические романы Алексея Иванова занимают особое положение в современной русской литературе. Автор, начинавший с повестей о современности — «Общага-на-Крови» (1990-ые), «Географ глобус пропил» (1995), — с течением времени всё более последовательно обращается к прошлому. Но не ради бегства от настоящего, а ради выявления в нём тех архетипических структур, которые продолжают определять нашу жизнь. «Невьянская башня», опубликованная в ноябре 2025 года, — не просто очередной исторический роман, а итог жанрового творчества Иванова, где его художественный метод достигает предельной ясности.
Я обращаюсь к этому тексту не со стороны. В течение последнего года я занимаюсь курсовым исследованием творчества Иванова, и моя оптика определяется тремя позициями, которые я для себя формулирую как читатель, автор и фольклорист. Это попытка увидеть роман объёмно — как явление, существующее на пересечении читательского восприятия, писательской техники и фольклорной традиции.
Роман вышел сразу в бумажном, электронном и аудиоформате в исполнении Всеволода Кузнецова — актёра, чей голос незадолго до этого вёл повествование в «Перекрёстке воронов» Анджея Сапковского. Это совпадение на деле оказалось символичным: интонация, знакомая по миру ведьмака, вдруг зазвучала в пространстве уральского завода XVIII века. Вскоре после публикации я посетил ярмарку non/fiction, где Иванов представлял книгу. После от имени редакции, в которой я тогда работал, подготовил вопросы для текстового интервью. Однако оно не состоялось. Редакторы долго определялись с материалом. А сам писатель, прочитав мой список, заметил, что на некоторые вопросы уже отвечал ранее. Я принял это как вызов: ответить на них самому — не от имени автора, а от имени внимательного читателя, опирающегося исключительно на текст.
Метод и поэтика башни
Иванов не раз говорил, что мыслит романы географически. Это означает, что не идея и не биография героя определяют структуру повествования, а пространство — конкретное, исторически достоверное, осязаемое. Он не ищет сюжеты целенаправленно — они возникают из самого места, которое диктует и жанр, и тональность повествования. В случае «Невьянской башни» таким местом стало само здание. Когда и как у вас возникла идея романа? Был ли какой-то «пусковой момент» — место, документ, легенда? — хотел спросить я. И роман отвечает: уникальный памятник, чья архитектурная аномалия (наклон около трёх градусов) породила множество легенд — о фальшивомонетном дворе, о затопленных подвалах с мастерами, о «слуховой комнате», о призраке Демидова. Эти легенды, очевидно, и стали тем импульсом, который превратил реальный объект в ось художественного мира.
Жанр романа был определён как «уральская готика». Это не маркетинговый ярлык, а сознательная авторская установка. В подборке «Внутри "Невьянской башни"», составленной для сервиса Яндекс.Книги, перечислены произведения, важные для понимания его замысла: «Замок Отранто» Горация Уолпола, «Мельмот-Скиталец» Чарльза Метьюрина, «Монах» Мэтью Грегори Льюиса. Все эти тексты объединяет принципиальная для готики черта: сверхъестественное здесь не противостоит реальности, а прорастает в неё. Какие художественные приёмы помогали передать мрачность и мистику эпохи? — мог бы уточнить я. И текст демонстрирует: образ огня как живого, демонического начала; мрачные описания заводских цехов; ощущение неизбывной вины, разлитое в самом воздухе башни.
Сама Невьянская башня — реальный архитектурный памятник, построенный по приказу Акинфия Демидова в 1721–1725 годах. Её высота — 57,5 метра, наклон — около трёх градусов. Для сравнения: у Пизанской башни эти параметры составляют 58,4 метра и 3,97 градуса соответственно. Сходство очевидно, но разница принципиальна: итальянская колокольня накренилась из-за ошибки строителей, уральская же, по одной из версий, была спроектирована наклонной намеренно. Точного ответа нет до сих пор, и эта неопределённость работает на миф. Башня выполняла множество функций: колокольня, дозорная вышка, заводская лаборатория с пробирным горном, казначейская палата, тюрьма. Полифункциональность и породила те самые легенды, которые Иванов не иллюстрирует, а делает двигателем сюжета. Здесь уместен и библейский контекст: башня как символ гордыни, как Вавилон, который должен быть разрушен, но продолжает стоять — покосившийся, но не павший.
Источники и фольклорная основа
Работа Иванова с источниками — это одновременно труд историка и свобода мифотворца. Какие источники вы использовали для погружения в эпоху: архивные документы, мемуары, научные монографии, фольклор? — интересовало меня. В текст романа введены подлинные документы эпохи: «Дело о раскольниках Невьнского завода» (1735), «Челобитная мастеровых людей на притеснения приказчиков», «Реестр серебряной посуды, изъятой у Демидова». Эти материалы хранятся в Государственном архиве Свердловской области и в РГАДА; Иванов обращался к ним ещё при подготовке своей нон-фикшн книги «Горнозаводская цивилизация» (2014). Теперь этот нон-фикшн читается как развёрнутый исторический комментарий к роману: там, где в художественном тексте — демон в пламени, в документальной книге — сухие строки ревизских сказок. Одно без другого работает, но одно к другому не сводится.
Особое место в романе занимает Кирша Данилов — реальное историческое лицо, составитель первого рукописного сборника русских былин и песен. Были ли персонажи, которые «ожили» неожиданно для вас? — хотел я узнать. Иванов признавался: именно Кирша стал для него любимым героем. В этом образе есть несомненная перекличка с географом Служкиным из «Географа...»: то же обаяние, та же ироничная отстранённость, та же способность быть свидетелем, а не участником событий. Кирша поёт былины, и Иванов вставляет в текст подлинные записи из сборника Кирши Данилова — граница между цитатой и авторским текстом здесь исчезает.
Прямые отсылки к Бажову — медная гора, Хозяйка, огненная змея — в романе переосмыслены радикально. Как вы переосмысливаете его образы в контексте XVIII века? Если у Бажова тайная сила помогает мастеру, то у Иванова она становится пожирателем. Вогульский миф о Шуртане — серебряном идоле, которого мастер Набатов случайно уносит с капища, — оказывается в центре сюжета. Демон в романе — не христианский сатана, а языческий дух огня, вырванный из родной стихии. Так решается вопрос «Где оставить легенду, а где реконструировать историческую версию?»: Иванов не выбирает что-то одно, а сплавляет документ и миф в единую реальность.
Есть ли в «Невьянской башне» аллюзии на другие литературные произведения об Урале или индустриальной теме? Среди предшественников Иванова — Павел Фёдоров, чья серия «Уральский Пояс» охватывает ту же эпоху и тех же исторических лиц. Но Иванов фокусируется на одной точке, на одном Демидове, превращая Невьянскую башню в портал, через который можно войти во всю историю Урала. Такой подход позволяет ему не конкурировать с предшественниками, а дополнять их — элегантно, без полемики.
Герои и архетипы
В центре романа — три фигуры: промышленник Акинфий Демидов, механик Савватий Лычагин и Невьяна, женщина, оказавшаяся между ними. Этот треугольник может быть прочитан не как любовная история, а как архетипический сюжет о Власти, Знании и Душе.
Демидов здесь — фигура трагическая. Он заключает сделку с демоном Шуртаном ради «ведомства Демидова» — мечты о собственной промышленной державе на Урале. В финальной сцене перед ним разворачивают чертёж с этой надписью, и он испытывает восторг: «Господи, это какая же силища, какая воля — собственная страна!» (с. 201). Фаустовский мотив здесь очевиден, но, в отличие от гётевского героя, Демидов не ищет спасения. Он умирает своей смертью, спустя десять лет после основных событий, простудившись на барке. Смертью почти случайной, но символичной: лихорадка, огонь изнутри, завершает его путь.
Савватий Лычагин — анти-Фауст. Он не заключает сделок и не ищет власти. Его оружие — вода, а не огонь; его мотив — совесть, а не воля. Он — своеобразный демидовский «Левша». Спустившись в подвал, он вступает в схватку с Онфимом и затапливает каземат, пытаясь погасить родовой пламень. Савватий выживает в этой схватке, но его победа над демоном остаётся моральной, а не фактической: демон не уничтожен, он лишь заточён в стенах башни. Позже Савватий погибает при падении с башни. Это не жертвенный финал победителя, а скорее итог жизни человека, слишком близко подошедшего к бездне.
Невьяна — наиболее сложный персонаж. Бывшая возлюбленная Савватия, ставшая наложницей Демидова, она мечется между двумя правдами. В решающий момент она пытается перевести стрелки курантов, чтобы выпустить демона и тем вернуть расположение Акинфия, но сама гибнет, упав с башни. Иванов не даёт однозначной оценки: «С этого мгновения она уже не разлучится с возлюбленным до самой смерти» (с. 206). Её выбор — эмоциональный, уязвимый, трагически человеческий. Как вы находили голоса и мотивации таких героев? — мог бы спросить я автора. И, вероятно, услышал бы в ответ, что они сами находят своего создателя — через место, через легенду, через сам воздух башни.
Фольклорная линия романа связана прежде всего с образом Лепестиньи — бродячей игуменьи, в которой угадывается переосмысленная Хозяйка Медной горы. Она проповедует любовь, но её сжигают на «гари». Её проклятие «Кто у огня живёт, от огня и сгибнет» (с. 74) сбывается на всех центральных персонажах. Раскольничья среда у Иванова — не фон, а двигатель сюжета. Старообрядцы на Урале были основной рабочей силой, и их трудовая этика, по мысли Иванова, органично вписывается в концепцию завода как храма. Приказчик Гаврила Семёнов формулирует это с максимальной прямотой: «Токмо в трудах жива душа, трудами себя совершенствуем, трудами предвечному служим! Потому завод — наш храм, а труды — моление!» (с. 179). Завод замещает церковь, но становится языческим капищем. Что, на ваш взгляд, современный читатель должен увидеть в истории демидовских заводов? Есть ли параллели с сегодняшним днём? — спрашивал я. Роман отвечает: параллель очевидна. Вера в технологию, в индустриальную мощь подчас вытесняет веру в Бога, а любая цивилизация строится на чьих-то жертвах.
Стиль и его эволюция
Поздний Иванов пишет иначе, чем Иванов ранний. «Сердце пармы» (2003) и «Золото бунта» (2005) — своего рода «Илиада» и «Одиссея» его вселенной: эпические, густые, орнаментальные. Начиная с «Тобола» стиль становится заметно проще, прозрачнее. «Невьянская башня» продолжает эту линию. Текст местами фрагментарен, переходы между точками зрения не всегда плавны. Критик Сергей Сычёв в рецензии «Бес башни» («Известия», ноябрь 2025) увидел в этом «недописанность». Другие ритики высказывали мнение, что Иванов больше не экспериментирует с формой.
Мне представляется, что эта фрагментарность — не следствие спешки или небрежности, а сознательный приём. Иванов строит текст не как гладкое историческое полотно, а как легенду, в которой лакуны заполняет читатель. Так, сцена, где Невьяна видит Лепестинью в огне: «И сквозь эту радостную кутерьму тихо протаяло сияющее лицо — женское, дивное в своей красоте, ласковое, родное… Матушка?.. Лепестинья?..» (с. 13), — остаётся без объяснения, было ли это видение реальным или бредом. Это и есть мифотворчество: не навязывание готовых смыслов, а создание пространства для их порождения.
Иванов известен требовательным отношением к собственным текстам. Он неоднократно перерабатывал сценарии в романы — так произошло с повестью «Летоисчисление от Иоанна» (2009), первоначально написанной как сценарий для фильма «Царь», и с двухтомным «Тоболом» (2018), который вырос из киносценария и после выхода которого автор снял своё имя с титров экранизации. С «Сердцем пармы» ситуация сложилась иначе: Иванов поддержал фильм, хотя критики оценили экранизацию сдержанно. Сам автор впоследствии говорил, что предпочитает дистанцироваться от киноадаптаций, доверяя профессионалам.
Иванов — наиболее экранизируемый из современных русских писателей, единственный, у кого есть собственный продюсер (Юлия Зайцева), и при этом он не принадлежит ни к одной литературной группировке. Как вы видите диалог вашего романа с современной исторической прозой? — хотел я узнать. Его метод перекликается с подходом Умберто Эко: оба создают тексты, требующие от читателя активного соучастия, расшифровки символов и аллюзий. Разница в том, что у Эко доминирует интеллектуальная конструкция, а у Иванова — художественная интуиция.
Рама и мистика
Пролог романа — экскурсия школьников в современную Невьянскую башню. Это решение — не просто дань «школьным романам» Иванова, но и осознанная работа с тем фактом, что его тексты давно стали туристическими маршрутами. Декорации «Сердца пармы» сохраняются до сих пор, по Чусовой из «Золота бунта» водят экскурсии, в Тобольск едут после «Тобола». Иванов вводит этот мотив внутрь текста, замыкая круг между литературой и реальностью.
В финале пролога экскурсовод Елена Сергеевна, оставшись одна, слышит голос из стены: «Выпусти меня!» (с. 3). В эпилоге, действие которого происходит в 1763 году, старый Кирша приходит к башне, шепчет в стену и слышит тот же ответ: «Выпусти меня…» (с. 209). Так рама превращает исторический роман в притчу о неуничтожимости зла.
«Невьянская башня» — первый исторический роман Иванова, в котором фантастическое присутствует не как «мерцающая» неопределённость, а как прямое действующее начало. Сам автор подтвердил в интервью, что фантастика здесь «вшита в ткань повествования». Демон Шуртан — не метафора и не галлюцинация. Это решение может вызывать споры, но оно оправдано жанровой природой готического романа. Что для вас стало главным открытием при написании «Невьянской башни» — в истории, в себе как писателе или в восприятии Урала? Думаю, именно это: Иванов открыл для себя «уральскую готику» как новый регистр, в котором демон — реальность.
Полемика с рецензией
Рецензия Сергея Сычёва в «Известиях» («Бес башни», ноябрь 2025) — характерный пример подхода, который сводит роман к историческому детективу. Сычёв ищет ответы на вопросы: чеканил ли Демидов фальшивые деньги? Был ли под башней подземный ход? Умер ли мастер Цепень на самом деле? Но Иванов не даёт на эти вопросы однозначных ответов — и не должен.
Ошибка Сычва в том, что он требует от романа документальности. Термин «недописанность» некорректен по отношению к художественному тексту: он применим к черновику, но не к завершённому произведению. То, что Сычёв называет недописанностью, на самом деле — сознательная фрагментарность, работающая на мифотворчество.
Кроме того, Сычёв упрекает роман в излишней мистике. Но мистика у Иванова — не жанровый трюк, а способ говорить о реальных травмах индустриализации. Демон Шуртан — метафора того тёмного, иррационального, что сопровождает прогресс. Углежоги, сгорающие в «кабанах», самосожжение раскольников, убийства и взятки — всё это историческая правда, но Иванову мало её перечислить. Он хочет, чтобы мы почувствовали ужас так, как чувствуют его герои.
Заключение
Иванов как-то заметил, что современная критика часто работает как обозреватель: оценивает вкус блюда, но не объясняет, как оно приготовлено и почему подано именно так. Моя задача в этом тексте была иной — не пересказать сюжет и не выставить оценку, а воссоздать метод. Показать, как география превращается в жанр, как легенда становится структурой, как документ обрастает плотью мифа.
Будет ли «Невьянская башня» частью нового цикла об уральской истории или он концептуально продолжает прошлые романы — «Сердце пармы», «Золото бунта» и двухтомный «Тобол»? Роман, безусловно, продолжает линию исторических полотен Иванова, но при этом фокусируется на одной точке — башне, — доводя географический метод до предельной концентрации. В этом смысле он не столько продолжает, сколько суммирует.
В финале романа внуки Демидова, Акакий и Лев, приходят на башню в 1763 году. Они не верят в демона. «Дед Акинфий для меня как царь Горох», — говорит Лев (с. 207). Но старый Кирша на минуту остаётся один, шепчет в стену: «Выпусти меня», — и слышит в ответ едва различимый шёпот (с. 209). Демон не умер. Он ждёт.
Башня стоит — покосившаяся, но не павшая, как сама история, которую Иванов продолжает рассказывать. «Невьянская башня» — ивановский роман во всей своей противоречивой цельности. И если вы готовы не просто прочитать, а разгадать, — добро пожаловать в башню.
Настоящая статья написана по мотивам несостоявшегося интервью с Алексеем Ивановым. Все двенадцать вопросов, некогда адресованных автору и оставшихся без ответа, были обращены мной к самому тексту романа — и он ответил.
Артём Куприн, студент филологического факультета МГУ.