Параше было шестнадцать. Когда чучело связали и обрядили, старшая отступила, посмотрела и сказала только одно слово: «Марена». Параша перекрестилась.
Параша вяжет солому
Параше шестнадцатый. Воскресенье четвёртой недели Великого поста. По деревне ходит слух, что вечером девки пойдут к реке.
Утром она с подругами вяжет чучело. Солому брали с прошлогоднего овина — старую, серую, ломкую. На крестовину из двух жердей наматывали туго, перетягивали лыком. Голову делали отдельно: набивали тряпьём холщовый мешок, рисовали углём глаза и рот. Рот рисовали вниз углами. Чтобы хмурая.
На голову повязали платок. Старый, материн, который мать уже не носила. На плечи — рубаху, тоже старую, с прорехой на боку. Поверх — понёву, тёмную, в синюю клетку.
Получилась баба. Высокая, в рост Параши. Стояла у плетня, прислонённая, и платок чуть шевелился от ветра.
Старшая из девок, Аксинья, отошла, посмотрела и сказала: «Готова. Марена».
Параша перекрестилась.
Богиня, у которой не осталось имени
Здесь стоит остановиться.
В славянском пантеоне Марена (Морена, Мара, Маржана) — богиня зимы и смерти. Не злая. Просто она про конец. Про то, что всё живое уходит под снег и не возвращается, пока её не прогонят.
У западных славян её знали под именем Маржана и Марена очень хорошо. У поляков, чехов, словаков обряд проводов зимы с соломенным чучелом дожил до XIX века почти нетронутым. У восточных славян её имя забылось раньше. Само чучело осталось. Обряд остался. А имя стёрлось. Кто-то говорил «зима», кто-то «масленица», кто-то «кострома», кто-то «русалка».
Этнографы XIX века собирали по деревням обрывки. В одной деревне чучело называли так, в соседней — иначе. Но действия были везде одни: сделать бабу из соломы, обрядить, провести по селу с песнями, разорвать на куски, бросить в воду или сжечь.
Это не игра. Это обряд проводов смерти. Богиню зимы выпроваживают за околицу. Чтобы пришла весна.
К реке
После обедни девки собрались у Аксиньиного двора. Парни стояли в стороне, смотрели. По обряду парням нельзя было касаться чучела — это женское дело. Зима — баба, и провожают её бабы.
Марену взяли вчетвером. Несли на плечах, как покойницу. Впереди шла Аксинья со старой кочергой в руке. Сзади — Параша и две младшие девки, Лушка с Настёной. За ними потянулась вся улица.
Шли с песней. Песня была не печальная. Громкая, с присвистом, почти злая. Параша слов толком не знала, подпевала только припев: «Ой, лели-лели, Марену в речку». Аксинья запевала, остальные подхватывали.
У околицы остановились. Старуха Лукерьевна, которая жила на отшибе и которую вся деревня немного побаивалась, вышла из своей избы, посмотрела на чучело и плюнула в его сторону. Трижды. Это полагалось — старшая женщина деревни должна была проклясть зиму перед тем, как её увели.
Дальше пошли к реке. Лёд уже сошёл, вода стояла высокая, мутная, несла ветки и щепу.
Разорвать
На берегу чучело положили на землю. Аксинья встала над ним и сняла платок с головы. Передала Параше: «Сожги дома в печи. Платок матерев, ему в воду нельзя».
Потом сняли понёву. Потом рубаху. Соломенная баба лежала голая, серая, с углём на тряпичном лице.
И тогда её начали рвать.
Это делали все вместе. Аксинья начала с головы — оторвала тряпичный мешок, бросила в воду. Голова поплыла, медленно крутясь. Лушка с Настёной разломали грудь. Параша оторвала руку — солома была тугая, поддавалась плохо, она тянула обеими, и в какой-то момент рука хрустнула и отделилась. Параша кинула её в реку и не посмотрела, куда понесло.
Через несколько минут от Марены не осталось ничего. Только клочки соломы на берегу и вода, в которой плыли куски.
Девки стояли молча. Песня кончилась. Аксинья повернулась первой и пошла обратно в деревню. За ней пошли остальные.
Назад шли тоже молча. Так полагалось — на обратной дороге не петь и не говорить громко. Чтобы Марена не передумала уходить.
Маринка-колдунья
Богиня ушла. Имя её забылось. А она не забылась.
В русских былинах есть один странный персонаж. Маринка Кайдальевна. Колдунья из Киева, которую герой Добрыня Никитич застаёт за чёрным колдовством — она ворожит на следы молодца, чтобы приворожить. В былине Маринка обращает Добрыню в тура — золотые рога, и пускает в чисто поле. Потом мать Добрыни приходит к ней, заставляет расколдовать. И Добрыня Маринку убивает.
Этнографы и лингвисты давно заметили: Маринка — это та же Марена. Богиня, у которой отняли храм, отняли почитание, отняли обряд. Осталось имя. Имя перешло в былину. И из богини конца зимы получилась злая ведьма, которую герой обязан зарубить.
Так часто бывало. Старое божество, которое больше не получает жертв, не уходит совсем. Оно опускается этажом ниже — в нечисть, в злодейку, в проходного персонажа. Перун стал Ильёй-пророком, который ездит по небу на колеснице. Велес стал святым Власием, покровителем скота. А Марена стала Маринкой, которую убивают в первой же былине.
Богов с большой буквы у славян осталось мало. Зато соломенных чучел, которых рвали по весне, хватало в каждой деревне ещё в XX веке.
После
Параша пришла домой к вечеру. За пазухой у неё лежал материн платок, тот самый, с Марены. Она достала его, развернула, посмотрела. Платок как платок. Старый, выцветший, с маленькой дыркой у края.
Бросила в печь. Он занялся не сразу — сначала задымил, потом по краю пошёл огонёк, потом схватился весь. Параша смотрела, пока не сгорел.
Утром выпал последний снег. Тонкий, мокрый, к полудню растаял.
К вечеру на меже зацвела мать-и-мачеха. Жёлтая, низкая, по самой земле.
Весна пришла.
А что делали, когда умирал ребёнок
Параша сожгла платок. Весна пришла. Замужние бабы доставали из сундуков светлые рубахи, а молодухи готовили колыбели — лето было время рожать.
И время хоронить.
Детская смертность в русской деревне до XX века была страшной. Из десяти рождённых выживали пять-шесть. Грыжа, родимчик, золотуха, сухотка — десятки болезней без названия и без лекарства. Бабка-знахарка уже отчиталась травами, дед-молитвенник прочёл всё, что знал. Поп ушёл со словами «на всё воля Божья». А ребёнок не ел, синел, угасал.
Тогда мать брала дитя и шла к дубу.
К молодому, ровному, без сучков дубу за околицей. Шла обычно ночью. Без свидетелей. С топором в одной руке и со спящим ребёнком в другой. Расщепляла ствол сверху донизу — и протаскивала ребёнка через щель. Один раз. Потом ствол связывала обратно лыком.
И ждала. Если дуб срастётся — ребёнок будет жить. Если засохнет — заберёт болезнь на себя.
Это не сказка. Это записанный обряд, который этнографы фиксировали ещё в начале XX века. О том, как он работал и почему мать шла именно к дубу, а не к березе или ели, — следующий сказ.
Подписывайтесь, чтобы не пропустить.
История пересказана с художественными дополнениями. В основе — этнографические записи XIX–XX веков о весенних обрядах проводов зимы и работы Б.А. Рыбакова («Язычество древних славян»), Д.К. Зеленина, Е.Е. Левкиевской, а также исследования былинного образа Маринки Кайдальевны.