Дмитрий не ответил сразу.
Стоял у окна, смотрел куда-то мимо меня — в коридор, в стену, в никуда. Руки в карманах. Лицо закрытое, как всегда, но что-то в нём изменилось после звонка Анны — появилась усталость, которой раньше не было. Или я просто стала её замечать.
— Дмитрий, — повторила я. — Почему вы спросили про мамину квартиру?
— Забудьте, — сказал он. — Это неважно.
— Вы подошли ко мне сразу после разговора с сестрой. Задали конкретный вопрос. И теперь говорите — неважно.
Он посмотрел на меня.
— Катя, не надо.
— Я хочу знать.
— Это семейное дело.
— Ваш отец собирается жениться на моей маме, — сказала я ровно. — Это уже наше общее семейное дело.
Долгая пауза. За окном коридора кто-то прошёл с каталкой, звук колёс затих вдали. Дмитрий смотрел на меня — и я видела, как он взвешивает. Говорить или нет. Насколько доверять. Что он теряет, если скажет, и что теряет, если промолчит.
Наконец он отошёл от окна, сел на скамейку. Не пригласил меня — просто сел. Я сама опустилась рядом.
— Вы знаете, что было после смерти мамы? — спросил он тихо.
— Николай рассказывал. В общих чертах.
— Не в общих, — сказал Дмитрий. — Конкретно. — Он помолчал. — Через три месяца после похорон отец позвонил мне и сказал, что хочет продать квартиру в Питере. Нашу квартиру — где мы с Аней выросли. Продать и раздать деньги. Детям, в больницу где лежала мама, куда-то ещё. Просто раздать.
Я молчала.
— Я спросил — зачем. Он сказал: не хочет жить там, где её нет. Говорит — вещи везде, запах везде, он не может. — Дмитрий смотрел в пол. — Я сказал: пап, подожди. Не делай ничего сейчас. Он послушал. Через месяц снова позвонил — уже не про квартиру. Про машину. Хотел отдать соседу, просто так, тот давно хотел такую же. Я снова остановил.
— Это было горе, — сказала я осторожно. — Люди в горе делают странные вещи.
— Я знаю. — Он наконец поднял взгляд. — Катя, я не осуждаю его. Я понимаю откуда это. Он всю жизнь был человеком, который отдаёт. Маме отдавал всё — время, силы, последние три года вообще целиком. А когда она умерла — ему некому стало отдавать. И он начал раздавать вещи, потому что не знал что делать с этим импульсом.
Я смотрела на него. Слушала.
— Мы с Аней тогда договорились: следим. Если видим широкий жест — тормозим. Не потому что жадность. — Он чуть поморщился, как будто само слово было неприятным. — А потому что он потом сам жалел. Квартиру не продал — через год сказал спасибо, что остановили. Про машину забыл через два месяца.
— И сейчас вы думаете, что это снова оно, — сказала я медленно. — Широкий жест.
— Я не думаю, — поправил он. — Я боюсь.
Разница была важная. Я это почувствовала.
— Анна что-то нашла в его бумагах, — сказала я. — Связанное с имуществом?
Он помолчал секунду.
— Черновик. Не оформленный, просто от руки. — Дмитрий говорил медленно, как будто каждое слово проверял перед тем как произнести. — Что-то вроде списка. Что кому. Нам с Аней — отцовская квартира здесь, счёт, бизнес. Галине Михайловне...
Он остановился.
— Что Галине Михайловне? — спросила я тихо.
— Дача в Карелии, — сказал он. — Где они с мамой провели первое лето вместе. Где мама научила его рисовать акварелью. — Пауза. — Это было самое дорогое для него место. Дороже квартиры, дороже всего.
Я молчала.
Где-то в голове всё перестраивалось — медленно, как мебель которую двигают в темноте.
— И вы испугались, — сказала я наконец.
— Да.
— Что он отдаёт ей что-то огромное — и потом пожалеет.
— Или что она... — Он запнулся.
— Что она воспользуется, — закончила я. Не за него — просто вслух. — Вы это хотели сказать?
Он не ответил. Но и не возразил.
Я смотрела на него долго.
— Дмитрий, — сказала я наконец, — вы спросили про мамину квартиру. Не про его дачу, не про его деньги. Про мамину. Почему?
Он чуть помолчал.
— Хотел понять, есть ли у неё своё, — сказал он тихо. — Своя собственность. Независимость.
— Зачем?
— Потому что если у человека есть своё — ему не нужно чужое. — Пауза. — Это не обвинение. Это логика.
— Это подозрение, — сказала я.
Он не ответил.
Я зашла в палату одна.
Мама сидела на стуле рядом с кроватью, держала Николая за руку. Когда я вошла — обернулась, в глазах что-то промелькнуло. Вопрос.
— Всё нормально, — сказала я. — Подышать выйди, мам. Я посижу.
Она посмотрела на меня секунду — долго, внимательно, так как смотрят когда понимают, что «всё нормально» означает что-то другое. Но встала. Вышла.
Я опустилась на её стул.
Николай смотрел на меня спокойно. Бледный, с капельницей, но глаза всё те же — ровные, серые, внимательные.
— Дмитрий рассказал? — спросил он.
— Кое-что, — сказала я.
— Про черновик?
Значит, знает что Анна нашла. Я кивнула.
— Это не широкий жест, Катя, — сказал он тихо. — Я понимаю, почему они так думают. Но нет.
— А что это?
Он помолчал. Посмотрел в окно — за ним было серое осеннее небо, ни одного просвета.
— Ирина умерла в феврале, — сказал он наконец. — В марте я поехал в Карелию. Один. Первый раз за четыре года. Хотел попрощаться с домом — думал, продам. Не мог там больше. — Пауза. — Но приехал — и не смог продать. Просто не смог. Ходил по комнатам, трогал вещи. Там её кисточки ещё лежат, понимаете? Акварельные. Она всегда забывала их там на зиму.
Я молчала.
— А потом в апреле познакомился с вашей мамой, — продолжил он. — И она смеялась над моими акварелями точно так же, как смеялась Ира. Не похоже — по-другому. Но так же свободно. — Он чуть помолчал. — Я подумал: дача должна жить. Там должен быть смех. Ирина была бы рада.
В палате было тихо. Где-то в коридоре негромко переговаривались медсёстры.
— Николай, — сказала я медленно, — маме вы об этом говорили?
— Нет ещё, — сказал он. — Хотел после свадьбы. Как сюрприз.
— А Дмитрий с Аней знают что это за место?
— Знают. Потому и испугались, наверное.
Я смотрела на него.
Думала о маме. О том, что она ещё не знает. О том, что Дмитрий стоит в коридоре со своим страхом и своей логикой. О том, что между этими двумя версиями — широкий жест и живая память — огромная разница, и только один человек знает правду.
— Можно я скажу ей? — спросила я. — Про дачу. Не как сюрприз — просто скажу.
Николай смотрел на меня. Долго.
— Зачем? — спросил он тихо.
— Потому что она должна знать что получает, — сказала я. — Не вещь. Место. — Пауза. — И потому что если она знает — ей не страшно. А если не боится она, не боюсь я. А если не боюсь я...
— ...то и Дмитрию сложнее бояться, — закончил он тихо.
Я кивнула.
Он помолчал. Потом:
— Скажите.
Маму я нашла у окна в конце коридора.
Стояла, смотрела во двор больницы — там росли три берёзы, уже почти голые, последние листья на ветру.
— Мам, — сказала я, — мне нужно тебе кое-что рассказать.
Она обернулась.
Я рассказала всё. Про черновик, про страх Дмитрия, про его логику насчёт широкого жеста. Не скрывала и не смягчала — говорила как есть. Мама слушала молча, лицо не менялось.
Потом я рассказала про дачу. Про кисточки Ирины. Про то что Николай хотел сделать её сюрпризом.
Мама долго молчала.
— Он хочет отдать мне место, где была его жена, — сказала она наконец. Не вопрос — просто вслух.
— Да.
— Потому что думает, что она была бы рада.
— Да.
Мама смотрела на берёзы.
— Катя, — сказала она тихо, — ты понимаешь, что это страшно?
— Что именно?
— Когда человек тебе доверяет вот так. — Она чуть помолчала. — Не деньги, не имущество. Память. Это гораздо тяжелее.
Я смотрела на неё.
— Ты возьмёшь? — спросила я.
Мама повернулась ко мне. В глазах было что-то, чего я не умею назвать — не страх и не радость. Что-то между.
— Не знаю, — сказала она честно. — Мне нужно подумать.
Это был первый раз за всю историю, когда мама сказала «не знаю».
И почему-то именно это меня успокоило больше всего.
На выходе из больницы я столкнулась с Дмитрием.
Он стоял у входа, курил. Увидел меня — не ушёл, не отвернулся. Просто смотрел.
— Поговорили? — спросил он.
— С обоими, — сказала я.
— И?
Я остановилась рядом. Подумала секунду.
— Дмитрий, — сказала я, — вы когда-нибудь были в Карелии? На той даче?
Он чуть удивился вопросу.
— Был. Давно. Лет пятнадцать назад, наверное.
— Там ещё лежат кисточки вашей мамы, — сказала я. — Акварельные. Она оставляла их каждую осень.
Он смотрел на меня. Что-то в его лице дрогнуло — совсем чуть-чуть, почти незаметно.
— Откуда вы знаете? — спросил он тихо.
— Ваш отец рассказал.
Он затянулся. Долго смотрел куда-то в сторону.
— Он что, правда хочет отдать её? — спросил наконец. — Не продать — отдать?
— Да.
Дмитрий молчал.
Бросил сигарету. Не докурил.
— Мне нужно зайти к отцу, — сказал он.
— Зайдите, — сказала я.
Он пошёл обратно к входу. У двери остановился, обернулся.
— Катя, — сказал он, — ваша мама... она знает про кисточки?
— Теперь знает.
Он кивнул. Медленно. Как будто что-то внутри чуть сдвинулось.
И зашёл.
Я шла к машине и думала о том, что ещё утром мы с мамой стояли на крыльце дачи и смотрели на старую яблоню. А сейчас где-то в Карелии стоит другая дача — с кисточками на подоконнике и запахом акварели — и ждёт кого-то, кто снова будет смеяться в её комнатах.
Может, мамы.
Может, нет.
Села в машину. Достала телефон. Написала Лёше: «Всё сложно. Но, кажется, в правильную сторону. Расскажу вечером».
Отложила телефон. Завела двигатель.
И тут он снова завибрировал.
Незнакомый номер. Не самарский — московский код.
Я смотрела на экран. Брать или не брать.
Взяла.
— Екатерина? — Голос женский, немолодой, очень спокойный. — Меня зовут Вера Андреевна. Я знаю вашу маму заочно. И я знаю Николая Краснова уже очень давно.
Я замерла.
Это имя я уже слышала. Вернее — видела. В самую первую ночь, когда гуглила Николая и наткнулась на фото с благотворительного вечера. Он и женщина рядом. В подписи к снимку — два имени. Его и её.
Вера Андреевна Соколова.
Я тогда запомнила. Сохранила страницу. И почти забыла — потому что началось всё остальное.
— Я вас знаю, — сказала я медленно. — Вы были с ним на благотворительном вечере. Год назад.
Короткая пауза.
— Были, — сказала она. — Значит, вы искали. Тогда вы понимаете, почему я звоню. Екатерина, вашей маме нужно знать кое-что до свадьбы. Кое-что, о чём Николай ей не расскажет сам.
— Что именно?
— Встретимся, — сказала она. — Завтра. Я в Самаре до послезавтра.
Тишина в трубке.
— Хорошо, — сказала я.