Одно время после частых запоев я был завсегдатаем различных наркологических стационаров, в основном частных. Переламывался на препаратах и капельницах от трёх до пяти дней и, с мутной головой, но оклемавшимся телом, возвращался в реальный мир. Выходы на сухую тоже, конечно, были, но в последнее время терпеть их стало прямо совсем тяжело — да и непонятно, чем они закончатся. А в больнице хотя бы повышается шанс выбраться с относительным комфортом, под присмотром медперсонала.
Лечился отходил я как в государственных, так и в частных клиниках. И, честно скажу вам, в государственных условия жёстче, но препараты качественнее, что ли, а в частных зачастую наоборот.
Этот запой произошёл внезапно: я сам не понял, как прошла неделя или даже дней десять. И вот я уже с утра отхаркиваю из желудка желчь с кровью, не имея ни малейшего понятия, что происходило все эти дни. Но, судя по квартире, я много падал, разносил всё вокруг, при этом нанося различные травмы и себе. В общем, для меня на тот момент ничего нового.
Конечно, я чувствовал себя, мягко говоря, не очень. Из последних сил сходил в магазин за водкой — он, к слову, находился в моём же доме, — но было такое ощущение, будто я пешком прошёл от Москвы до Владивостока. А дальше — полная муть. Алкоголь уже совсем не опьяняет, лишь чуть сбивает симптомы, но по большей части голова находится в тупой прострации, тело еле слушается.
Я жил один, и, видимо, мать стала переживать из‑за того, что мой телефон выключен и она не может дозвониться. Вечером я открываю глаза и вижу, что она сидит рядом и беспокойно смотрит на меня — видимо, зашла, открыв своими ключами.
Я понимаю, что уже не вывожу: частые запои совсем подорвали здоровье и нервную систему. Прошу вызвать мне бригаду из наркологического стационара, чтобы прокапаться. При этом зависимость ведёт меня на кухню, где я выпиваю оставшиеся 150 мл водки.
Дальше — совсем туман. Вспышки воспоминаний: приезжают два человека, делают ЭКГ, что‑то вкалывают в попу, говорят, что на дому капать не будут, что нужен стационар. А мне уже всё равно — лишь бы стало получше. От укола меня совсем размазывает. Дальше помню, что едем куда‑то в машине: у меня дикая изжога, икота и хочется в туалет. В руках у меня почему‑то свёрнутый плед, которым я укрывался во время запоя. Дальше терпеть уже невмоготу, но мы на месте — я как‑то узнаю, где ближайший санузел.
Следующее воспоминание — уже ночь. Я в палате, полумрак. Слева от меня стена, справа — три койки, на которых спят мужики; напротив — такая же ситуация. В общем, я в углу у входа. Моя правая рука почему‑то привязана жгутом к кровати, в голове со скрипом работают шестерёнки. Вряд ли это из‑за «белки»: тогда бы уже на вязках были все конечности. Скорее всего, когда меня положили и воткнули капельницу, постарались как‑то зафиксировать мою руку, чтобы я во сне, если захочу перевернуться, не вырвал иглу. Капельницы уже не было, но руку отвязать, видимо, забыли.
Я снова хочу в туалет. Левой рукой отвязываю правую от кровати и встаю. Я в домашней одежде — видимо, как‑то переоделся; снизу — мои же тапочки. Я вообще не помню, как собирался: возможно, сумку собирала мать.
Выхожу из палаты — и сразу передо мной сестринский пост. За стойкой сидит молодой парень неформальной внешности, но в халате. Я отдаю ему жгут и спрашиваю, где туалет и курилка. Санузел не близко — один на этаж. Интерьер стационара выглядит очень уставшим: будто меня привезли не в частную клинику, а в общежитие, за которым плохо следят. По ощущениям, я примерно в таком же состоянии, как и до того, как сюда приехал, — разве что алкоголь уже отпустил. Сделав свои дела, захожу в курилку: там никого, на часах — 3 ночи, своих сигарет у меня нет.
Иду снова в палату и по дороге получаю какой‑то внутренний удар по голове: походка ломается, мне страшно, будто тело перестаёт меня слушаться. Я кое‑как дохожу до поста и говорю, что мне не очень. На что получаю ответ: «Иди спи уже, нечего тут шастать ночью». Мне тут уже не нравится, но я добираюсь до кровати и практически падаю на неё.
До утра не сплю, гоняю мысли в голове, боюсь встать, не хочу ощущать непослушное тело.
Под утро всё‑таки проваливаюсь в какое‑то подобие сна, но через небольшое время меня будит шум, который потихоньку поднимается в палате, так как её обитатели уже начинают свой утренний моцион. Я обратил внимание что у всех какой-то пустой отсутствующий взгляд, ну мало ли, не в санатории всё таки.
Было немного легче, чем ночью. Я с опаской встал — ноги ходили нормально. Все отправились в столовую на завтрак. Есть вообще не хотелось, и мысли о еде вызывали отвращение, но я всё равно через силу запихал в себя кашу, запивая чаем и давя рвотные позывы. Мой желудок сводило — поэтому здравый смысл говорил, что надо есть хоть через силу. Жаль, что этого самого здравого смысла не было в тот момент, когда я начинал этот запой.
После завтрака вернулся в палату, сел на кровать и стал пытаться удержать в себе еду. Не получилось… Меня стошнило на пол и частично на штаны. Это услышала проходящая рядом санитарка: мигом зашла в палату и, матерясь, сказала:
— Как вы все зае…! Снимай брюки — закину в стирку, и выходи, б…! Надо протереть!
И вот я, как провинившийся пёс, стою в коридоре в одних трусах. Но тошнота зато отпустила, и в целом я стал чувствовать себя ещё капельку лучше.
Через полчаса пришли ставить капельницу. Я обрадовался: ведь после неё должно стать ещё лучше. Но получилось не очень. Меня прокапали и состояние будто бы откатилось к вчерашнему. Очень странно. Помимо всех прелестей абстиненции, я ещё стал каким‑то размазанным — видимо, из‑за седативных.
Захотелось покурить. В курилке никто не поделился — пошёл на сестринский пост: они часто приторговывают.
— Сигарет случайно в продаже нет?
— Есть, пачка — 400 рублей.
Грабёж, конечно, но делать нечего — беру одну.
— А чай и печенье? (Очень захотелось чая со сладким.)
— Чая нет, есть шоколадка за 300 рублей.
Чёрт, они что, раньше на заправках работали? Но беру и шоколадку: я видел у соседа пачку чая — может, поделится.
Сразу ковыляю в курилку — уже со своей пачкой. Потом к соседу — прошу один пакетик чая. Он смотрит на меня и говорит:
— Один пакетик — за половину шоколадки.
— Три пакетика — за половину.
— Давай! А ты кто, кстати?
— В смысле?
— Ну, алкаш или нарик?
— Алкаш.
— Странно, а похож на нарика.
Не зная даже, что об этом думать, не став отвечать, я пошёл заваривать чай и слушать свой организм.
К вечеру мне снова полегчало, и подошло время следующей капельницы. После неё меня опять накрыло отходняками. «Да что ж такое?» — подумал я. — «Что мне вливают?» Снова походка марионетки: ноги слушаются плохо, хотя до капельницы были ещё ничего.
Перед сном мне поставили укол снотворного, которое никак не подействовало. Я несколько раз ходил упрашивать сестру сделать мне ещё один, но она была непреклонна и каждый раз звонила доктору, чтобы он дал разрешение, — а он не отвечал на звонки.
В общем, я её настолько утомил, а доктор всё не отвечал, что она под свою ответственность сделала мне второй укол. После него я начал проваливаться в тягучее марево, которое и сном нельзя было назвать. В таком полубредовом состоянии я пролежал до утра.
К подъёму мне снова полегчало. Когда пришли ставить очередную капельницу, я уже начал потихоньку протестовать: говорил, что от них мне становится хуже. В ответ услышал что‑то из разряда: «Не гони беса… руку давай сюда…»
После этой капельницы мне стало снова хуже — по ощущениям даже хуже, чем в прошлые разы. Я вообще не понимал почему: такого никогда раньше не было.
Я принял решение, что надо поскорее отсюда сваливать, хотя по плану я должен был оставаться ещё два дня — и эти дни были уже оплачены. К слову, телефон у меня забрали при поступлении и не давали позвонить: все телефоны хранились у врача. К нему я и направился — уже с вновь испортившейся походкой.
В кабинете врач сначала не хотел меня слушать, но потом всё‑таки сказал, что я приехал с матерью и, по правилам клиники, она должна дать согласие на мой уход. Он дал мне телефон, чтобы я ей позвонил.
Как на духу я сказал, что здесь что‑то не так: мне становится только хуже, и я хочу уехать. Врач взял трубку и минут десять убеждал мать, что я сейчас невменяем, что высок риск смерти и что, возможно, стоит продлить лечение на неделю. Ох, как они умеют убеждать!
На минуточку: клиника была частной и стоила немалых денег, а условия внутри оказались гораздо хуже, чем во многих более дешёвых учреждениях.
В итоге врач говорил настолько убедительно, что мать пошла на компромисс: она сказала, что если к вечеру я всё ещё буду хотеть уехать, то она даст согласие.
Я немного успокоился и подумал, что к вечеру моё мнение точно не изменится. Хоть находиться здесь и не хотелось, я решил потерпеть.
Ушёл на свою койку, и минут через пятнадцать пришла медсестра и сказала, что забыла поставить мне один укол. Скорее всего, она не забыла — просто врач велел ей что‑то мне вколоть после того, как я заявил о желании уехать.
Ещё один важный момент: по договору клиника обязалась вернуть деньги за неотлежанные дни (спойлер: так и не вернули).
После укола я вообще стал как зомби — всё было как в тумане. Если бы я не был так решительно настроен уйти, возможно, мне стало бы всё равно на всё происходящее вокруг.
Вечером, перед капельницей, я снова пошёл к врачу и стал требовать, чтобы он позвонил матери, получил её согласие и выписал меня. Он сначала пытался возразить: «Давай зайди после капельницы…» — но я был непреклонен.
Снова звонок матери, снова ещё более страшные прогнозы относительно моего состояния. Врач уже уговаривал её, чтобы я остался на пару недель. Но я громко, на всю комнату, сказал так, чтобы мать слышала в трубке мой голос:
— Мама, дай согласие, ты обещала. Я должен выйти отсюда!
Согласие было получено. Врач выглядел очень недовольным и сказал, что это трусливый поступок. «О чём вы, доктор? Ваше отделение наполнено ходячими мертвецами из‑за вашего лечения», — подумал я. Вслух, конечно, этого не произнёс, но внутри ликовал.
Сразу пошёл собираться и в палате встретил медсестру, которая уже готовила мне новую капельницу.
— Нет, спасибо, — заявил я. — Капаться не буду, меня выписывают.
Меня ещё около полутора часов задерживали: говорили, что бухгалтерия занята и не может заняться возвратом денег, придумывали какие‑то отговорки — одно, второе, пятое, десятое. В конце концов я махнул рукой.
Вышел за пределы железных дверей и вздохнул с облегчением — наконец‑то свобода! Опыт получился не самый приятный. Вызвал такси и уехал — теперь уже восстанавливаться дома, у родителей.
Перед домом зашёл в магазин и накупил себе сладкого: очень хотелось. Меня уже немного отпустило после утренней капельницы и укола.
От мути в голове я избавлялся ещё неделю, а тело приходило в себя около месяца. В первые дни мне говорили, что я очень похож на пьяного: соображалка совсем не работала. Но я выкарабкался и позже стал гораздо осторожнее относиться к выбору клиник в каком бы я состоянии ни был.
Мой канал не занимается пропагандой какого-либо употребления, а направлен на то чтобы показать к чему оно может привести.
__________________________________________
Если вам понравилась статья — ставьте реакции, пишите комментарии. И отдельный респект за подписку!