Репин признавался: работа над этой картиной была невыносимой. Друзья, которых он звал взглянуть на холст, останавливались в дверях и просили унести работу. Слишком тяжело. Сам художник говорил, что полотно нагоняло на него ужас ещё в процессе написания.
Он переделывал её два года. И всё было не то.
Вот вопрос, который стоит задать, глядя на это полотно: почему в глазах царя не торжество власти, не ярость и даже не горе? Там животный, нечеловеческий ужас. Как будто он увидел что-то такое, чего видеть было нельзя. Что именно Репин хотел туда вложить?
Официальное название картины длинное и точное: «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года». Почти два метра в высоту, холст, масло, Третьяковская галерея. Но всё это внешняя оболочка. Внутри совсем другая история, и она не про шестнадцатый век.
Первый толчок был не историческим. Репин услышал симфонию Римского-Корсакова «Антар» — и что-то сдвинулось. Восточные интонации, тема смерти, неизбежности. Я всегда думаю об этом: художник шёл к этому образу через музыку, а не через учебник истории. И поэтому, с самого начала это было не документом — это было переживанием.
А переживать было от чего.
1881 год. Александра II убивают на улице Петербурга. Бомба, паника, гибель императора. Потом казнят всех причастных. Репин называл этот год кровавым и роковым. «Чувства были перегружены тревогой времени», говорил он. Но к ним было страшно подходить.
И вот тут начинается самое важное. Он не мог написать о том, что видит вокруг. Слишком близко, слишком опасно. И он уходит в историю, но берёт с собой всё то, что переполняло его в настоящем.
Иван Грозный в этой картине не портрет шестнадцатого века. Это, на мой взгляд, зеркало девятнадцатого.
Для образа царя Репин позировал у живописца Григория Мясоедова, человека с крутым нравом и тяжёлым взглядом. Царевича писал с двух людей: пейзажиста Владимира Менка и писателя Всеволода Гаршина. В Гаршине современники видели особую трагичность, что-то в его облике говорило о человеке, которому уже известно что-то страшное. Подумайте: Репин специально искал такое лицо ещё до того, как начал писать. Образ существовал раньше холста.
Крамской, посмотрев на готовую работу, сравнивал живопись картины с настоящим оркестром. Тёмная палитра, тревожный свет, густой багровый. Каждый ковёр, каждая складка одежды работают как единый инструмент. Ничего случайного. Репин писал не иллюстрацию к учебнику — он писал звук. Тот самый, который услышал в «Антаре».
В 1885 году картина появляется на выставке передвижников. И почти сразу её снимают.
Обер-прокурор Победоносцев, главный идеолог консервативной России, требует убрать полотно. Третьяков, который уже купил его у автора, несколько месяцев не может показывать картину публике. Запрет действует три месяца. Вот где история делает поворот: власть пыталась убрать эти глаза из поля зрения. И поэтому о картине заговорили везде. Репродукции расходились по всей стране. Запрет сделал её легендой быстрее любой выставки.
В январе 1913 года в зал Третьяковской галереи входит молодой иконописец Абрам Балашов. Он останавливается перед картиной, перепрыгивает через ограждение и три раза бьёт по холсту ножом. Все три пореза приходятся в центр композиции — туда, где два лица почти соприкасаются. С криком «Хватит крови!» он бьёт по крови на холсте.
Лица пришлось восстанавливать. К реставрации привлекли самого Репина. Он приехал, посмотрел на повреждения и взял кисть.
В 2018 году нападение повторяется. Снова три пореза, снова центр полотна, снова реставрация на несколько лет. В конце 2024 года картина вернулась в зал, теперь за антивандальным стеклом в специальной капсуле. Мне кажется, именно это и делает её живой. Сто сорок лет и она до сих пор вызывает такую реакцию, что люди не могут просто пройти мимо. Даже если эта реакция — ярость.
Так что же Репин вложил в эти глаза?
Не историю. Не хронику убийства шестнадцатого века.
Он вложил туда свой собственный ужас перед временем, в котором жил. Перед тем, что власть убивает. Перед тем, что непоправимое может произойти случайно, и от этого только страшнее. Перед тем, что раскаяние приходит всегда слишком поздно.
Грозный смотрит на сына, которого только что убил. И не может понять, как он вообще мог это сделать.
Репин знал этот вопрос. Он видел его на лицах людей вокруг в 1881 году. Он перенёс его на холст.
Вот почему эти глаза невозможно забыть. Потому что в них не чужой ужас.
Наш.