Тик-так… Тик-так…
Древний механизм, словно живое существо, отсчитывал мгновения — последние мгновения жизни мужчины. Его лицо избороздили глубокие морщины, на вид ему было лет семьдесят, но на самом деле не исполнилось и сорока. Время над ним издевалось, пожирало его изнутри, и он давно смирился. Он просто лежал и смотрел в тёмное, беззвёздное небо, в котором не было ни проблеска надежды. Рядом полыхало здание, ставшее ему домом в последние месяцы, — пламя взмывало к небу, будто стремилось дотянуться до невидимых богов.
Он не помнил, как выбрался из горящего дома. Просто вдруг осознал, что лежит на холодной, сырой земле, вцепившись пальцами в комья влажной почвы. Слышал, как трещит огонь, как с грохотом падают балки, как взрываются банки в подполе, выплескивая наружу остатки давно забытых заготовок. И знал: этот рассвет он не увидит.
С трудом встав на колени, мужчина беззвучно просил прощения у тех, кого когда-то любил, и плакал — слёзы оставляли светлые дорожки на покрытом сажей лице. Тело его на глазах высыхало, словно кто-то невидимый вытягивал из него жизнь, превращая в прах. Кожа трескалась, как пересохшая земля, а мышцы исчезали, будто их и не было.
В воздухе висел странный, тягучий запах — не просто гарь и дым, а что-то древнее, забытое, будто сама земля источала его. И с каждым тиканьем механизма этот запах становился всё сильнее, будто сам воздух отравлялся смертью.
Последней мыслью умирающего почему-то были слова, которые он когда-то слышал от старой бабки-знахарки, жившей на окраине деревни: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной». Он не верил в Бога, но эти слова всплыли в его сознании, как последний якорь в бушующем море.
Сердце остановилось в тот же миг, когда смолкли древние часы. Прах покойного подхватил резкий порыв ветра и разнёс по лесу, стирая следы его присутствия в этой жизни. Казалось, сама природа стремилась забыть о нём. Через несколько мгновений крыша горящего дома провалилась внутрь с оглушительным грохотом, взметнув в небо сноп искр, которые на мгновение осветили тёмный лес, будто чьи-то злые глаза.
На рассвете, когда первые бледные лучи солнца коснулись обугленных руин, в воздухе ещё витал тот странный запах, а среди пепла можно было разглядеть едва заметные узоры — будто кто-то начертил их костлявым пальцем. Это были знаки, древние и зловещие, которые никто не смог бы прочесть.
Когда через несколько дней на это место набрели охотники, они застыли в оцепенении. Кроме сгоревшего дома, они не нашли ничего: ни вещей, ни следов, ни даже костей. Только странный узор в пепле, который они поспешили затоптать, словно боясь разбудить то, что таилось под землёй.
Официально мужчину объявили в розыск лишь спустя месяц. Он так и остался пропавшим для всего мира. Но иногда, в особенно тёмные и тихие ночи, местные жители слышали в лесу странное тиканье, будто где-то в чаще отсчитывал время древний механизм. И тогда они запирались в своих домах, зажигали свечи и шептали молитвы, боясь, что звук приблизится к их порогам.
А в глубине леса, среди вековых деревьев, что-то шевелилось. Что-то, что ждало своего часа.
Спустя много лет…
— Настя, ты никуда не поедешь! — кричала женщина своей взрослой дочери. — Я запру тебя в этой квартире, и всё!
— Только посмей! — огрызнулась Настя в ответ.
Скандал гремел уже час и порядком надоел обеим родственницам. Татьяна, мать Насти, не хотела, чтобы дочь ехала в неизвестность — туда, где пропал её отец много лет тому назад.
— Дочь, ты не понимаешь: с твоим отцом случилось что‑то очень плохое. Хоть твоя бабушка и верит до сих пор, что он жив, мне сердце подсказывает, что это не так. Я чувствую опасность.
— Мам, ты никогда не хотела узнать правду? Что стало с папой на самом деле? Не мог же он просто испариться.
— Я пыталась, ты же знаешь.
— Плохо пыталась.
Следующие два дня они не разговаривали. Однажды утром Татьяна встала, а дочери и след простыл — лишь короткая записка на столе. Сердце ухнуло в пятки от тревоги, но сделать она ничего не могла: дочь давно совершеннолетняя.
Тем временем Настя с лучшей подругой Кариной тряслись в рейсовом автобусе. Перед поездкой девушка расспросила бабушку и читала письма отца с вахты. Пока ехали, обсуждали с Кариной.
— Последнее письмо от папы было уже после того, как он вернулся в посёлок. Бабушка говорит, что в то лето мы с мамой ездили к отцу. Я даже кое‑что помню. Смутно, но помню. Папа ведь был геологом‑разведчиком, по полгода вне дома проводил. То лето я помню: было жарко, много комаров. Мы с мамой прилетели на кукурузнике — аэропорт в поле, небольшой домик. Нас папин друг встретил. Шли через лес по мосткам, помню огромные папоротники. Жили в настоящем деревянном доме с русской печкой. Как‑то даже на охоту ходили, только я мало что помню.
— Ну, может, ещё вспомнишь, — подбодрила Карина. — Почти приехали.
И в самом деле, автобус въехал в небольшой городок, словно сошедший из книжки о русском зодчестве. Обе девушки, выросшие в шумных мегаполисах, где три дерева уже сквер, а деревянные дома — экзотика, были впечатлены красотой старинного города. Но вместе с восхищением пришло и странное чувство: будто город смотрел на них. Ставни на окнах казались прищуренными глазами, а резные наличники — застывшими гримасами.
Настя пошла узнавать в кассе автовокзала, как им добраться до нужного посёлка, пока Карина покупала еду.
— А зачем тебе туда, милая? — мягко спросила кассир.
— По делам, — сухо ответила Настя.
— Дела, значит… Интересно, какие дела? Там почти никого уже нет давно. Посёлок почти вымер. Как колонию расформировали и геологи уехали, так и народ вскоре стал уезжать. Хотя живут, конечно, те, кому либо податься некуда, либо в городе не смогут, — задумчиво договорила она. — Вот что: завтра Ефим повезёт продукты в посёлок на своём драндулете, вот с ним и езжайте. Всё равно другого варианта нет.
— Спасибо. А где можно переночевать?
С ночёвкой им тоже помогли: разместили за небольшую плату в доме той самой кассирши с автовокзала.
— Ничего, сейчас придём, поужинаем, а с утра поедете, — говорила она, пока они шли по улицам городка.
Дом Зои Ивановны, так её звали, оказался небольшим, но уютным, у самой реки. Женщина она была одинокая, гостям рада. За ужином она расспрашивала гостей о цели визита, да и сама о городе и окрестностях рассказывала.
— Вам обязательно к Агафье надо зайти, ведьме местной. Она как раз живёт в том посёлке, куда вы едете. Думаю, посёлок живой из‑за неё только. Люди к ней едут отовсюду. Боятся, но едут.
— А вы сами‑то верите в ведьм? — ухмыльнулась Карина.
— В этих местах мы существуем бок о бок с Лешим, Болотницей и прочими обитателями. С детства знаем, как вести себя в лесу, на болоте или реке. Гибнут в этих местах ведь чаще кто? Городские.
В таком ключе разговор продолжался заполночь. Когда девушки наконец легли спать, Настя долго не могла уснуть. Ей казалось, что за окном кто‑то ходит — не шаги, а будто шуршание корней по земле. А потом она услышала: тик‑так… тик‑так…
Звук шёл из стен, из пола, из самой земли. Он был тихим, но настойчивым, будто кто‑то завёл древний механизм глубоко под землёй. Настя села на кровати, вглядываясь в темноту. Лунный свет пробивался сквозь занавески, рисуя на полу странные узоры — будто руны или знаки, которые она где‑то уже видела. В памяти всплыли обрывки детских снов: тёмный лес, огромные папоротники, и чей‑то шёпот в темноте.
Утром, когда девушки вышли на улицу, там их уже ждал транспорт странного вида. Несмотря на неказистый внешний вид, машина довольно прытко катила по лесной дороге, которая больше напоминала едва заметное направление в чаще.
Спустя четыре часа впереди показались первые крыши домов — это необычайно обрадовало Настю и Карину.
— Вы бы со мной обратно ехали, — не унимался Ефим, сгружая ящики с продуктами у крошечного ларька. — Не для вас эти места.
— Спасибо за заботу, но мы остаёмся, — сдержанно поблагодарила Настя.
— Ладно, тогда сейчас вас на постой определю, — вздохнул Ефим.
Он куда‑то ушёл, оставив подруг вдвоём. Пока его не было, девушки внимательно осмотрелись. Когда‑то это был большой посёлок: здесь были школа, детский сад и даже небольшая больница. Для городских жительниц непривычным оказалось и то, что улиц как таковых не было — дома располагались, на их взгляд, хаотично. На самом деле в планировке скрывался свой особый смысл.
Вскоре вернулся Ефим.
— Вот, жить будете у Артёма — он в бабушкином доме живёт, — пояснил он.
Вскоре они уже прощались с Ефимом, который обещал через десять дней заехать за ними.
Артём оказался приветливым молодым мужчиной, геологом. За ужином Настя рассказала ему о цели своего приезда:
— Мой папа тоже был геологом, работал здесь. Собственно, поэтому мы и приехали. Хочу узнать, что с ним случилось.
Карина почти всё время молчала, задумчиво глядя в окно.
— Как интересно, — отозвался Артём. — В детстве я здесь все каникулы проводил. Отец в колонии работал, и бабушка тоже. Мы потом переехали, а бабуля осталась.
— А кто‑то из старожилов ещё остался? Ну, кто мог бы помнить моего отца? — спросила Настя.
Артём ответил почти сразу, словно уже не раз отвечал на подобные вопросы:
— Есть, и даже несколько человек. Главная у нас — баба Агафья, и сестра её Манефа. Ведьмами их называют за глаза и шёпотом, а сами потом бегут к ним за помощью. Такова природа человека, — усмехнулся он. — Завтра с утра и сходим к ним — они недалеко живут, ближе к лесу.
— Спасибо вам! — искренне поблагодарила Настя.
На ночь подруг устроили в отдельной комнате, окна которой выходили на чернеющую вдали тайгу. В воздухе витал терпкий запах хвои, а из леса доносились редкие крики ночных птиц — звуки, непривычные для ушей городских девушек.
Утром, когда они вышли на улицу, воздух был густым и тяжёлым, будто пропитанным тайной. На крыльце их ждал Артём, его лицо, обычно открытое, сейчас выглядело напряжённым.
— Сегодня идём к Агафье и ее сестре, — сказал он, перехватив взгляд Насти. — Но предупреждаю: она не любит лишних слов. Если что‑то скажет — запоминайте. И… не смотрите ей в глаза слишком долго. Говорят, она может увидеть вашу судьбу — и не всегда готова её вам рассказать.
Дорога к дому ведьмы шла через лес. Тропинка петляла между вековыми соснами, чьи кроны почти не пропускали солнечный свет. На земле лежали влажные папоротники, и каждый шаг сопровождался шорохом опавших иголок. Но было и ещё что‑то — будто кто‑то шёл за ними, ступая в такт их шагам, но оставаясь невидимым.
— Здесь как‑то… тихо, — прошептала Карина, оглядываясь. — Даже птиц не слышно.
Настя кивнула. Тишина давила на уши, а в воздухе витал странный запах — не то прели, не то чего‑то металлического, будто кровь и ржавчина смешались воедино.
Ведьма медленно перебирала камушки и выкладывала причудливый узор — круги и спирали, будто водовороты на воде. Её тихая речь почти убаюкивала Настю, хотя рассказ был страшным.
— Твой отец искал покой и утешения, хотел искупить вину и… спрятаться. Только не от людей, а от силы древней и могущественной. В то лето, когда вы приезжали к нему в гости сюда, произошло кое‑что, о чём он молчал. Я знала с самого начала, только изменить что‑либо не в силах.
Как‑то утром Роман ушёл на охоту, обещал, кроме дичи, принести ягод для дочки. Вы с матерью пошли с ним, только он вас оставил на охотничьей заимке и ушёл. Он случайно убил местного мальчика — говорил, случайно. Ребёнок умер на месте. А Роману пришлось судорожно искать решение, к тому же выяснилось, что его маленькая дочь пошла следом. Роман утопил тело в болоте. Ночевали ту ночь тут же, на заимке. Думаю, ты помнишь ту ночь — ну или, по крайней мере, вспомнила сейчас.
Настя медленно кивнула. Она действительно много лет не помнила событий той ночи, и только вернувшись в эти края, словно прорвало плотину — воспоминания хлынули потоком.
— Да, теперь я вспомнила, — Настя нахмурилась, воскрешая детали. — Мы с мамой спали на кровати, а папа — на топчане. Я проснулась от скрипа двери. Сначала испугалась, думала, медведь пришёл: сказки любила в то время. Но вошла какая‑то старуха. На руках у неё лежал мальчик. С мальчика текла вода, а сама старуха была страшней Бабы‑яги. Она положила его на лавку и посмотрела на меня. Такого ужаса я не испытывала никогда. Мне кажется, даже её глаза светились жёлтым, как у зверя в ночи.
Потом вдруг с лавки и с тела мальчика стала литься вода — много воды. Вода была везде, она сочилась из стен, капала с потолка, собиралась лужами на полу. И запах… Запах сырости, болотной воды и тины. Был ещё один запах — сладковатый, мерзкий такой, будто гниющие цветы на болоте. Тот мальчик вдруг зашевелился на лавке, приподнял голову, и я от страха потеряла сознание.
Пришла в себя утром. Мама тормошила меня, мол, пора идти. Не помню, видела ли я, как папа топил тело.
— Видела, — твёрдо сказала Агафья, и её пальцы замерли над узором из камней.
— Именно поэтому ты тоже попала в эту цепочку проклятия. Мальчонка тот непростой был. Его мать — дочь болотной ведьмы. Той, что у болота живёт, Болотницей кличут.
— То есть он наполовину не человек?
— Именно. Роман невольно запустил древнее проклятие, древний механизм... Раз ты здесь, значит, оно добралось уже и до тебя.
Настя молчала несколько минут, чувствуя, как холод ползёт по спине.
— В первый раз я его увидела в переходе вечером, — тихо заговорила она. — Там был полумрак, тихо, кроме меня никого. Он стоял у стены, и с него текла вода, хотя на улице было сухо. Я почти подошла к нему, но тут свет погас. Когда через секунду я посветила телефоном, никого уже не было. С тех пор я стала часто его видеть. Почему?
— Болото высыхает, — коротко ответила старуха, и в её голосе прозвучала тревога. — Мальчонка почти выбрался из трясины. Отца твоего погубила мать мальчонки. А за тобой он сам явится. Человеческого в нём давно ничего нет, только смертельный голод и ненависть к живым.
— Что мне делать?
— Сложно будет. Ты ведь, по сути, ни при чём, но косвенно — участник, хоть и мала была. Видела, как отец топил мальчика, и никому не сказала.
— Да я не помню этого! Если мальчик был уже мёртв… Или постойте‑ка… Он был жив, когда папа его в болото нёс? — в ужасе догадалась Настя.
— Правильно, — кивнула Агафья. — Для Сил ты такая же, как он. Ты видела смерть и молчала. А молчание — тоже выбор.
— Я не хотела, — девушка заплакала, и слёзы катились по её щекам, оставляя мокрые следы.
Старуха молчала, снова перебирая свои камушки. Узор на столе словно ожил: спирали закрутились, будто затягивая в себя свет.
— Приходи завтра, — наконец сказала она. — Подумаю, чем можно помочь. Только сложно это будет и опасно. Болотница не прощает. И ещё… — она подняла на Настю свои тёмные глаза. — Не ходи к болоту. Ни в коем случае. Если он позовет тебя — не иди. Иначе не вернусь тебя уже никогда.
Когда Настя и Карина вышли из дома ведьмы, небо затянуло свинцовыми тучами. Ветер принёс с собой запах тины и прелой листвы. Где‑то вдалеке раздался короткий, резкий звук — будто кто‑то звякнул металлическим кольцом.
— Ты слышала? — вздрогнула Карина.
Настя замерла. Этот звук был ей знаком. Так звенела вода, стекая с одежды того мальчика в её воспоминаниях.
— Пойдём скорее, — прошептала она, и они почти побежали к дому, где их приютил Артём.
Но едва они отошли на сотню шагов, Настя остановилась. Среди шепота ветра ей послышался детский голос, зовущий её по имени. Она резко обернулась, но позади была только тёмная опушка леса.
— Настя, не оглядывайся! — крикнула Карина, хватая её за руку. — Помнишь, что сказала ведьма?
Они ускорили шаг, но ощущение, что за ними следят, не проходило. И где‑то глубоко в лесу, у самого болота, что‑то булькнуло, будто кто‑то вздохнул под водой.
Продолжение сегодня в 19-00