Квитанции я хранила в нижнем ящике комода, под стопкой полотенец. Не прятала. Просто складывала туда после каждого сеанса, как чеки из продуктового.
Первая была от марта две тысячи двадцать второго. Семь тысяч пятьсот. Когнитивно-поведенческая терапия, один час, Корнеев А.В. Тогда ещё подчеркнула сумму карандашом и написала на обороте: «1-й раз». Будто начинала дневник.
Андрей не хотел идти. Три месяца я уговаривала. Он сидел на кухне в одних трениках, небритый, с таким выражением лица, будто кто-то забрал у него право вставать. Работу потерял в декабре. Пил не запоями, но ровно: каждый вечер бутылка пива, потом вторая, потом стакан покрепче. Утром молчал.
Мне было тридцать шесть. Ему сорок один. Сыну Мише восемь.
Психолога нашла сама. Через знакомую, та дала номер. Мужчина за пятьдесят, кабинет на Профсоюзной. Первый приём оплатила переводом, стоя в коридоре поликлиники, пока Миша сдавал кровь из пальца.
- Ну как? – спросила вечером.
Андрей пожевал нижнюю губу. Потом сказал:
- Нормально.
Нормально. Это слово я слышала потом полгода. После каждого сеанса. Нормально. Он ходил раз в неделю. Семь тысяч пятьсот. Иногда два раза. Считала в блокноте. Не потому что жалела. Потому что хотела видеть, что делаю что-то конкретное. Что-то, что можно измерить.
К лету он побрился. Зашла на кухню утром, а он стоит у раковины с бритвой, и на щеке пена, и радио играет. Обычное утро. Для нормальной семьи. Для нас это был праздник.
Я работала бухгалтером в строительной фирме. Зарплата сорок восемь тысяч, иногда премия. Андрей не работал до сентября того года. Восемь месяцев. Тянула квартиру, Мишину секцию по плаванию, продукты, коммуналку и терапию. Откладывать перестала сразу.
Мама говорила по телефону:
- Ты его тащишь, Лен. Он взрослый мужик.
- Он болеет, мам.
- Болеют в больнице. А он на диване лежит.
Я вешала трубку и шла варить суп. Бульон кипел, и я смотрела, как пена поднимается к краям кастрюли, и снимала её ложкой, и думала: ничего страшного. Справимся.
Осенью Андрей устроился в логистическую компанию. Менеджер по закупкам. Зарплата небольшая, но он стал уходить из дома в семь тридцать в рубашке и с рюкзаком. Миша провожал его до двери и махал. Андрей стал улыбаться. Не часто. Но стал.
Терапию не бросил. Я продолжала платить. Он ни разу не предложил взять на себя хотя бы часть. Ни разу. Я не просила. Боялась, что если скажу про деньги, что-то сломается. Будто напомню ему, что он был тем человеком в трениках на кухне, и он снова станет таким.
За первый год набралось триста двадцать тысяч. Посчитала в январе, сидя за столом, когда все уснули. Калькулятор на телефоне, квитанции веером перед глазами. Триста двадцать. Это была моя годовая премия, и ещё кусок. Убрала всё обратно под полотенца и легла.
Второй год Андрей выглядел другим человеком. Купил себе куртку. Сам. Синюю, с капюшоном. Стал бегать по утрам. Записался в спортзал. Психолог посоветовал, сказал он. Абонемент я тоже оплатила. Не из принципа. Просто так вышло: его карта была привязана к счёту, где лежало восемь тысяч, а моя к зарплатному.
Он стал говорить по телефону в другой комнате.
Не сразу. Сначала просто выходил на балкон покурить и заодно отвечал на звонок. Потом стал закрывать дверь. Я замечала, но не спрашивала. Списывала на работу. На то, что ему нужно пространство. На рекомендации терапевта.
В апреле он задержался допоздна. Позвонил в девять:
- Лен, мы тут с ребятами после работы зашли. Не жди.
Я уложила Мишу, помыла посуду и села на кухне с кружкой. Чай остыл. Я не пила. Просто держала кружку двумя руками и смотрела на стену. На стене висел календарь с лошадьми, Мишин, из книжного. Апрель. Лошадь бежала по полю, грива влево, небо слишком голубое.
Он пришёл в двенадцать. От него пахло не пивом. Духами. Что-то цветочное, лёгкое, не моё. Я пользовалась «Красной Москвой» с двадцати лет, потому что бабушка дарила каждый Новый год, и привыкла.
Ничего не сказала.
Утром, когда он ушёл на работу, зашла в ванную. На полке стояла его новая пена для бритья. Раньше покупала я, в «Пятёрочке», синий флакон за сто девяносто. Этот был другой. Чёрный, с серебристой надписью. Повертела в руках. Поставила обратно.
В мае он сказал, что хочет поговорить.
Миша был у бабушки на выходных. Андрей сел рядом за кухонный стол. Руки сложил перед собой, пальцы в замок. Он научился этому у психолога, такой позе. Раньше сжимал кулаки или прятал ладони под стол.
- Лен, я ухожу.
Чайник за спиной щёлкнул. Вода вскипела. Пар ударил в крышку.
- Куда.
Не вопрос. Утверждение. Я знала. Уже тогда знала.
- Есть человек. Она... она меня понимает. Без слов понимает, Лен.
Он произнёс это так, будто дарил мне объяснение. Будто должно было стать легче от формулировки.
- Кто она.
- Психолог. Не мой. Другая. Мы познакомились на конференции по ментальному здоровью.
Тогда я встала. Но не к чайнику. Подошла к комоду в спальне. Открыла нижний ящик. Сдвинула полотенца. Достала папку. Жёлтую, картонную, с резинкой. Вернулась на кухню и положила её на стол перед Андреем.
- Что это? – спросил он.
- Открой.
Он не пошевелился. Посмотрел на папку, потом на меня.
- Лен, ты не слышишь? Я сказал...
- Я слышу. Открой папку.
Он выдохнул. Развязал резинку. Поднял крышку. Квитанции лежали ровными стопками, по датам. Он взял верхнюю. Семь тысяч пятьсот. Перевернул. Увидел мой почерк: «1-й раз».
- Шестьсот двенадцать тысяч, – сказала я. – За два года. Считала вчера.
Он опустил глаза. Пальцы расцепились, легли на стол ладонями вниз.
- Это не про деньги, Лен.
- Для тебя не про деньги. Для меня – да. Ты уходишь. Папка остаётся здесь.
Он собрал вещи за три часа. Два чемодана и спортивная сумка. Куртку синюю забрал. Бритву забрал. Пену чёрную с серебристой надписью забрал. Кружку свою оставил.
Миша вернулся в воскресенье. Увидел пустые плечики в шкафу и спросил:
- Папа в командировке?
Ему было десять.
- Да, Миш. В командировке.
Первую неделю я не плакала. Ходила на работу, готовила ужин, проверяла уроки, стирала, гладила. Всё как раньше. Только теперь на сушилке висело меньше вещей. И в раковине стояла одна взрослая тарелка вместо двух.
На вторую неделю позвонила маме.
- Я же говорила, Лен.
- Мам, не надо.
Надо. Ты два года на него горбатилась. Здоровый мужик, руки-ноги, голова. Ты ему мозги починила за свои деньги, а он этими мозгами додумался уйти.
Я молчала. В трубке слышалось, как мама гремит посудой у себя на кухне.
- К юристу сходи, – сказала она.
К юристу пошла в июне. Кабинет на третьем этаже, рядом с нотариусом. Женщина лет сорока пяти, короткая стрижка, очки на цепочке. Ирина Васильевна.
Я положила перед ней папку. Всё ту же. Жёлтую, с резинкой.
Она листала молча. Потом сняла очки и посмотрела на меня.
- Вы в браке официально?
- Да.
- На расторжение брака подали?
- Он подал.
- Она кивнула.
Смотрите, Елена. Эти траты можно квалифицировать как траты на его лечение. Если доказать, что средства были совместно нажитые и потрачены только на одного из супругов, можно заявить компенсацию при разделе имущества.
- Можно?
Практика неоднозначная. Но у вас документы в порядке. Квитанции, переводы, привязка к вашей карте. Плюс он не работал значительную часть этого периода. Суммы ощутимые.
- Я хочу подать.
Ирина Васильевна записала мои контакты. Я вышла на улицу и долго стояла у подъезда. Тополь над головой шумел, с него летел пух, и белые хлопья садились на рукава. Лето. Люди шли мимо в лёгких куртках. Кто-то ел мороженое.
Дома открыла комод. Нижний ящик. Полотенца сверху, а под ними пусто. Я забрала все квитанции к юристу.
Андрей позвонил через неделю. Голос спокойный, чужой.
- Лен, мне пришла повестка. Ты серьёзно?
- Серьёзно.
- Это же смешно. Ты не можешь взыскать деньги за помощь.
- Я не взыскиваю за помощь. Я делю траты, которые пошли на тебя из общего бюджета. Так юрист объяснила.
Тишина. На его стороне кто-то звякнул ложкой о чашку. Женский голос рядом произнёс что-то неразборчивое.
- Тебе не кажется, что это мелочно? – спросил он.
- Тебе не показалось мелочным два года ходить к психологу за мой счёт?
Он повесил трубку.
Миша спросил за ужином:
- Мам, а папа вернётся из командировки?
Я положила ему котлету. Нарезала огурец. Поставила стакан с компотом.
- Нет, Миш. Папа теперь живёт в другом месте. Но он тебя любит и будет приезжать.
Он жевал молча. Потом сказал:
- А его кружку можно убрать? Она стоит и мешает.
Кружка стояла на сушилке с того дня, как Андрей ушёл. Белая, с надписью «Лучший папа». Миша подарил на 23 февраля три года назад.
Я взяла кружку. Открыла верхний шкаф. Поставила на самую дальнюю полку, за банки с вареньем.
Суд назначили на сентябрь. Ирина Васильевна сказала, что шансы есть. Не стопроцентные, но реальные.
Купила себе новый блокнот. Не для квитанций. Для записей. Стала записывать, сколько трачу в месяц. Сколько зарабатываю. Что нужно Мише. Что нужно мне.
Впервые за два года в графе «мне» появились строчки. Зимние сапоги. Стрижка. Крем для рук.
На странице с сентябрём написала: «Суд. 14:00. Взять папку».
Под этой записью поставила точку. Жирную, карандашом. Грифель слегка продавил бумагу.
По дороге с работы зашла в канцелярский. Купила новую папку. Красную. Переложила в неё все документы: квитанции, выписки, исковое, ответ юриста.
Жёлтую папку с резинкой выбросила в контейнер у подъезда.
Вечером Миша делал уроки. Я гладила рубашку на завтра. Утюг шипел, пар поднимался от ткани, и в комнате пахло чистым горячим хлопком. На сушилке стояла только Мишина кружка. И моя.
Красная папка лежала на столе, запечатанная, и ждала сентября.