Последний раз я приезжал к матери почти год назад. С того дня прошло одиннадцать месяцев, и каждый раз, когда телефон высвечивал её номер, я секунду смотрел на экран, прежде чем ответить. Страх был нелепый, почти детский – вдруг рядом с мамой сидит он.
Но он не сидел. Мать звонила, когда отчим уходил в гараж или в магазин за хлебом, и мы разговаривали минут по пятнадцать, аккуратно обходя любую тему, которая могла свернуть в его сторону.
Мне сорок пять лет. Мать вышла замуж второй раз, когда мне было двадцать пять, – двадцать лет назад. Неделю назад я поймал себя на том, что прикидываю, сколько ещё времени продлится эта история.
И всю оставшуюся жизнь я буду приезжать к матери в дом, где на вешалке в прихожей висит его коричневая кожаная куртка на молнии, а в ванной стоит его станок с двойным лезвием.
Я работаю инженером технического надзора в компании, которая занимается капитальным ремонтом жилых домов. Моя работа – приехать на объект, когда строители уже собрали леса и начали вскрывать кровлю, и смотреть, чтобы они не схалтурили. Я умею читать проектную документацию так, что подрядчики в строительных вагончиках замолкают. На объектах меня слушают. Дома у матери я двадцать лет был никем.
Отчим работал всю жизнь начальником автоколонны в пассажирском автопредприятии. Вышел на пенсию в шестьдесят пять, но ещё года три после этого ходил туда – помогал, как он говорил, 'молодым водителям'. Водители автобусов его уважали.
Я это знаю, я слышал, как он разговаривал по телефону с кем-то из своих бывших подчинённых, – голос становился другим, деловым, почти дружеским. Со мной таким голосом он не говорил ни разу.
Познакомились мы, когда мать привела его в нашу трёхкомнатную квартиру на восьмом этаже панельной девятиэтажки. Когда отец ушёл – мне было девятнадцать, – мать выплатила ему его долю, продав дачу и заняв у сестры. Квартира осталась за ней.
Это важно.
Потому что отчим, когда въехал, вложил в ремонт коридора и кухни свои деньги – что-то около ста пятидесяти тысяч, по тем временам прилично. Я точно знаю сумму, потому что он напоминал о ней регулярно.
В первый же вечер, когда меня позвали знакомиться, он пожал мне руку, посмотрел в глаза и сказал:
– Ну, давай знакомиться. Меня зовут Эдуард Степанович. Ты можешь называть меня папой.
Я тогда улыбнулся – мне показалось, что это шутка. Мне было двадцать пять, я только устроился на свою первую серьёзную работу в стройконтроль, до этого два года мыкался по съёмным углам, пока учился заочно.
Я пришёл в новых ботинках, которые натёрли мне пятки, и с коробкой конфет для матери. Конфеты мать убрала, ботинки я снял у порога. И стоял в носках, и смотрел на чужого мужика, который предлагал мне называть его папой.
– Эдуард Степанович, – сказал я. – Давайте без этого.
Он скривился. Ничего не ответил. Повернулся и ушёл на кухню, где мать уже расставляла тарелки с нарезкой. Я услышал, как он сказал ей негромко: 'Воспитала ты сынка, Нина'.
Так это началось.
Первые года три я ещё приезжал часто – раза два в месяц. Отчим никогда не брался за домашний ремонт: то ли считал это ниже своего уровня, то ли просто не умел. Вот она и звонила мне: то полка нужна в кладовке, то проводка на лоджии. Я приезжал, делал, что просили, и старался уехать до того, как он возвращался из гаража. Но он как будто чуял. Входил, ставил сумку с инструментами у порога, оглядывал мою работу и говорил что-нибудь вроде:
– Ну и кто так саморезы крутит? Их утапливать надо, а не сверху шляпки торчат.
Я знал про саморезы достаточно, чтобы не слушать это молча.
– Нормально закручены, – говорил я. – Держат.
– Нормально у тебя никогда ничего не будет, – отвечал он. – Ты ж у нас инженер. Инженеры только бумажки перекладывать умеют.
И смеялся. Сам. Не со мной. В мой адрес.
Мать стояла в дверях комнаты, вытирала руки кухонным полотенцем и молчала. Полотенце было вафельное, с синей каймой, я помню его до сих пор. Она перекладывала его из руки в руку и говорила:
– Эдик, ну хватит. Он же приехал помочь.
– А я что? – разводил руками отчим. – Я и говорю – помог. Молодец. Почти получилось. В следующий раз ещё лучше сделает.
Он никогда не кричал. Вот в чём штука.
Он говорил спокойно, почти ласково, с усмешкой. Так, что со стороны нельзя было предъявить – ну подумаешь, пошутил человек. Но я стоял в прихожей, уже в куртке, уже в ботинках, и чувствовал, как у меня деревенеет лицо. Не от злости – от унижения. От того, что мать стоит и молчит.
Однажды я спросил её напрямую. Мы сидели на кухне, отчим ушёл в гараж – у него там был старый седан, который он разбирал и собирал четвёртый год. Я спросил:
– Мам, зачем ты это терпишь? Он же меня задевает при каждой встрече.
Она вздохнула, поправила скатерть, хотя та лежала ровно.
– Сын, он хороший человек. Просто характер такой. Он ко всем так. Ты не обращай внимания. Он на самом деле тебя уважает.
– Как он меня уважает? – спросил я. – Он меня по фамилии называет. Как подчинённого.
– Ну и что? – она пожала плечами. – Он так привык. Он же начальником был, ему по должности положено.
Я не нашёлся что ответить. Действительно, с какого-то момента отчим перестал называть меня по имени. Не 'Игорь', не 'ты' – только по фамилии. Как будто я был водителем его автоколонны и провинился перед выходом на линию.
– Топорков, ты чего приехал-то? – говорил он, входя в комнату. – Мать проведать? Ну-ну. Проведай. А то она тут одна, пока ты по своим объектам мотаешься.
И опять эта усмешка. И мать, которая стоит у плиты и молча мешает суп.
Суп был грибной, с перловкой. Я помню, потому что в тот день я приехал голодный, специально не обедал, но стоило представить, как он будет комментировать каждую ложку, – кусок в горло не лез.
Самый неприятный раз случился, когда я привёз к матери жену. Мы тогда уже три года были женаты, ребёнку исполнилось два. Приехали. Мать обрадовалась, накрыла стол, испекла пирог с вишней – тот самый, который я любил в детстве.
Отчим сидел во главе стола, резал пирог и рассказывал жене про меня.
– Вы, Анечка, за ним следите. Он же у нас мечтатель. В облаках витает. Инженер – это громко сказано. Вот я на своём предприятии таких инженеров учил уму-разуму. Им бумажку доверить нельзя, не то что людей.
Жена посмотрела на меня. Я молчал. Тогда она сама сказала – спокойно, вежливо, как говорят с чужими людьми в очереди:
– Игорь отличный специалист. Его четыре раза премировали.
– Да? – отчим поднял брови. – Надо же. А я и не знал. Он нам не рассказывает. Скромный.
И опять эта усмешка. И мать, которая стала собирать тарелки, хотя мы ещё не доели.
В машине, когда мы возвращались домой, жена сказала:
– Я больше туда не поеду. И ты, если хочешь, не езди.
Я кивнул. Но я ездил. Ещё пять лет после этого я продолжал приезжать. Реже – раз в три-четыре месяца, – но продолжал. На дни рождения матери, на Новый год, иногда просто так, потому что она звонила и говорила: 'Сын, у нас замок на балконной двери заедает, ты не посмотришь?'
И я приезжал, смотрел замок, чинил дверь, а отчим стоял за спиной и комментировал.
– Не так ты, Топорков, делаешь.
Я молчал. Потому что спорить было бессмысленно – он не слушал. Ему нужно было, чтобы я стоял перед ним и кивал.
Через восемь лет после начала я перестал пытаться.
Последний раз я приехал к матери в сентябре, одиннадцать месяцев назад. Приехал один, без жены и сына – они уже давно не ездили, и я их не заставлял. Я привёз матери удобную подушку, которую она давно хотела. Отчим встретил меня в прихожей.
– Топорков, ты надолго? А то у нас обед на двоих, лишней тарелки нет.
Я разулся, поставил сумку с подушкой на тумбу.
– Я не голодный.
– Ну да, – сказал он, не отходя. – Ты у нас на особом питании. Инженерная диета.
Я прошёл в комнату матери. Она лежала на диване, подложив под бок старый плед. Увидела подушку, обрадовалась, стала расспрашивать, как я её выбирал, сколько она стоила, не тяжело ли было везти. Я сидел рядом на стуле, рассказывал, и это были нормальные десять минут – пока не вошёл отчим.
Он встал в дверях, сложил руки на груди.
– Ну что, Топорков, расскажи матери, как ты там живёшь. Машину-то поменял или всё на своей старой машине ездишь?
Машина у меня была нормальная. Не новая, но надёжная. Я купил её за свои деньги три года назад и был доволен. Но отчим каждый раз спрашивал, когда я поменяю машину. Я не отвечал, но в тот раз меня прорвало.
– Эдуард Степанович, – сказал я. – Вы можете называть меня по имени? Двадцать лет прошло.
Он на секунду замер. Потом усмехнулся.
– А ты заслужи сначала. Ты мне кто? Ты мне никто. Ты сын моей жены. Я тебя с двадцати пяти лет знаю. Ты приезжаешь раз в полгода, строишь из себя невесть что. Кем ты себя возомнил?
Мать на диване замерла. Я видел, как она вцепилась рукой в плед, но не сказала ни слова.
– Я не строю из себя ничего, – сказал я. – Я приехал к маме. Подушку привёз. Что вам ещё нужно?
– Уважения, – сказал он. – Ты должен меня уважать. Я тебе как отец. Но ты этого не понимаешь. Ты эгоист. Всегда был эгоистом.
Я встал. Подушка лежала на диване, мать смотрела на меня испуганными глазами. Отчим стоял в дверях, загораживая проход.
– Вы мне не отец, – сказал я. – Я просил вас называть меня по имени. Вы продолжаете называть по фамилии. Вы спрашиваете, что мне нужно. Мне нужно, чтобы вы перестали меня унижать при каждой встрече. Хотя бы просто молчали.
Он хмыкнул.
– Унижать? Да кто ты такой, чтобы я тебя унижал? Ты сам себя унижаешь. Приезжаешь сюда как бедный родственник, конфетки привозишь. Думаешь, это кому-то нужно? Твоей матери помощь нужна, а не конфетки. Где ты был, когда ей нужна была поддержка в прошлом году? Я ей помогал. Я. А ты где был?
– Я был в командировке, – сказал я. – В соседней области, на объекте. Я приехал через два дня.
– Через два дня, – повторил он с расстановкой. – Через два дня уже всё было нормально. А я был здесь.
– Эдик, перестань, – сказала мать с дивана. Голос у неё был тихий, но я услышал.
– А что 'перестань'? – он повернулся к ней. – Что перестань? Он приезжает сюда как инспектор. Посмотрит, проверит, уедет. А ты потом опять расстраиваешься, и я тебя поддерживаю.
– Я не инспектор, – сказал я. – Я сын. Но вы этого не видите.
– Сын? – он опять повернулся ко мне. – Сын не приезжает раз в три месяца. Сын живёт рядом и помогает. А ты кто? Фамилия твоя – вот ты кто. Топорков. И больше ничего.
Я взял куртку с вешалки. Обулся. Мать что-то говорила – я не слушал. Отчим отошёл от двери, давая пройти, и сказал в спину:
– Вот и скатертью дорожка.
Я не обернулся. Спустился пешком с восьмого этажа, потому что лифт ждать не хотелось. Сел в машину, отъехал за угол, встал у супермаркета. И сидел там двадцать минут, глядя на приборную панель и не в силах заставить себя завести мотор. Не от злости – от бессилия. От того, что мать опять промолчала.
Через неделю она позвонила. Голос был виноватый.
– Сын, ты это... Не обижайся на Эдика. Он переживает из-за тебя. Говорит, что ты его не уважаешь, а он столько для нас сделал. Ты бы позвонил ему, а?
– Мам, – сказал я. – Я приезжал. Я слушал, как он меня унижает. И ты ни разу за меня не заступилась.
– Он не унижает, – быстро сказала она. – Просто он так разговаривает. Он со всеми так. Ты просто слишком чувствительный.
– Мам, он назвал меня Топорковым в день нашей свадьбы. При гостях. Ты забыла?
Тишина в трубке.
– Я не забыла, – сказала она наконец. – Но что я могла сделать? Это же его дом тоже.
– Это твой дом, – сказал я. – И мой. Я здесь вырос.
– Ну что ты начинаешь? – голос у неё стал почти умоляющим. – Он же не выгоняет тебя. Просто у него характер. Ты должен понять.
– Я не должен, – сказал я. – И я больше не приеду.
И положил трубку.
Первые месяцы было тяжело. Я ловил себя на том, что по привычке прикидываю, когда в следующий раз надо съездить к матери – а потом вспоминал и останавливал себя.
Мать звонила – я отвечал. Мы говорили о погоде, о моём сыне, о том, как она посадила новые цветы на лоджии. Об отчиме она говорила вскользь: 'У Эдика всё в порядке, он держится молодцом'. Я не спрашивал подробностей. Она не предлагала приехать.
Через полгода я понял, что мне стало легче. Раньше каждый визит к матери выбивал меня из колеи на три-четыре дня. Я возвращался домой, садился за стол и не мог работать.
Смотрел в монитор, а перед глазами стояла прихожая с вешалкой и его куртка.
Один раз я встретил отчима случайно. Ехал по городу, остановился на светофоре и увидел его на остановке – он ждал автобус. В руках у него был пакет из продуктового магазина, он стоял чуть ссутулившись, в той самой коричневой куртке.
Я смотрел на него через стекло и думал: вот человек, которому семьдесят с лишним. Он живёт в квартире моей матери, покупает ей продукты, возит её по делам. Он не чудовище.
Он просто мужик, который привык командовать и не умеет по-другому. Но мне от этого не легче. Потому что он всегда должен быть главным, а я – вечно виноватый мальчишка, который никак не дотянет до его планки.
Светофор переключился, я поехал дальше.
Мать звонила два раза в месяц. Один раз сказала:
– Эдик спрашивал, почему ты не приезжаешь.
– И что ты ответила?
– Что ты занят. У тебя работа.
– Мам, я не занят. Я просто не хочу.
Опять тишина. Потом она сказала – тихо, почти шёпотом:
– Он хороший, сын. Правда. Ты просто не знаешь его как я. Он меня поддерживает, когда мне тяжело. Он мне завтрак в постель приносит иногда. Он не злой.
– Я знаю, – сказал я. – Но он не уважает меня. И ты позволяешь ему меня не уважать.
– Это не так...
– Это так, мам. Когда он при тебе говорит мне неприятные вещи, а ты молчишь, – ты выбираешь его. Ты каждый раз выбираешь его.
Она заплакала. Я слушал, как она всхлипывает, и мне было больно. Но я не извинился. Потому что я сказал правду.
Через какое-то время мать позвонила и сказала, что они с Эдиком едут в отпуск – он достал путёвки через бывших коллег. Голос у неё был бодрый, она рассказывала про прогулки и экскурсии. Я порадовался за неё. А потом спросил – просто чтобы поддержать разговор:
– А кто вас повезёт?
– Эдик сам за рулём. У него ещё права действуют, и он хорошо водит.
– Мам, ему семьдесят три. Зачем вы едете на машине? Давай я вас отвезу.
– Нет-нет, – быстро сказала она. – Эдик не хочет. Он сам справится.
Я положил трубку и долго сидел в тишине. В комнате гудел компьютер, за окном темнело. Я думал о том, что моя мать живёт с человеком, который запрещает ей принять помощь от сына. И о том, что она сама это выбрала. Двадцать лет назад выбрала и продолжает выбирать каждый день.
Это было самое трудное – признать, что она не жертва. Она взрослая женщина, которая приняла решение. Она решила, что сохранение мира с мужем важнее, чем отношения с сыном.
Это её право. Но у меня тоже есть право. Право не попадать в ситуацию, которая приносит мне боль, каждый раз, когда я хочу увидеть мать.
Недавно позвонила сестра матери – моя тётя. Мы редко общаемся, но тут она набрала меня сама:
– Игорь, ты бы всё-таки приехал. Нина переживает. Она тебя любит.
– Я знаю, – сказал я. – Я её тоже люблю. Но приезжать не буду.
Тётя вздохнула. Она знала ситуацию – я рассказывал ей пару лет назад. Тогда она сказала: 'Эдик всегда был с гонором, но Нина его оправдывает'. Сейчас она сказала другое:
– Он сильно сдал за последнее время. Может, тебе полегче станет?
– Не станет, – сказал я. – Дело не в возрасте. Дело в том, что он никогда не признает меня равным. А я не хочу больше стоять и слушать.
Тётя помолчала.
– Ну, смотри. Тебе жить.
И положила трубку.
За двадцать лет я ни разу не слышал от него: 'Неплохо сделано'. Или: 'Молодец'. Или просто: 'Игорь'. Только фамилия. Только усмешка. Только мать, которая стояла в дверях с полотенцем и молчала.
Я не жалею, что перестал приезжать.
Мать звонила сегодня утром. Спросила, как дела у внука. Я рассказал. Она помолчала и сказала:
– Может, всё-таки приедешь? Эдик уедет к товарищам на две недели, я одна буду. Скучаю.
– Я подумаю, – сказал я.
И это не было ложью. Я действительно подумаю. Две недели без него – это две недели без человека, который сделал мой родной дом чужим. Может быть, я даже приеду.
Посидим с мамой на кухне, выпьем чаю. Но когда отчим вернётся из поездки, меня там не будет. И больше – никогда.
Интересно, если бы он хоть раз – один раз за двадцать лет – назвал меня по имени, сложилось бы всё иначе? Я не знаю ответа. И он тоже не знает. Потому что ни разу не попробовал.
Поддержите рассказ лайком, а если захочется, и добрым словом — я ценю любую весточку от вас 👍