Часть 2. Кто не умеет молчать
Кафе у метро Академическая называлось «Уют» — вывеска выцветшая, буква «т» держалась на одном шурупе. Внутри пахло кофе и чуть влажным пальто — тем особым запахом который бывает в небольших московских кафе зимой когда люди заходят с улицы и долго не уходят.
Нина Николаевна сидела у окна. Маленькая, очень прямая — такая прямая спина бывает у людей которые всю жизнь держались сами, без опоры. Чашка чая перед ней, пальто аккуратно сложено на соседнем стуле. Она пришла раньше.
Лена заказала кофе. Чёрный, без сахара — она всегда так заказывала когда встречалась с людьми по таким вот делам. Не по работе официально. По своим.
— Вы из архива, — сказала Нина Николаевна. Не вопрос — констатация. — Значит нашли что-то в бумагах.
— Нашла запись. Рукописную. Громов написал о вашем брате — что исчез. Что сам говорил об отъезде, но не уехал.
Нина Николаевна смотрела в окно. На улице шёл человек с собакой — большой, рыжей, весёлой собакой которая тянула поводок и оглядывалась на всё подряд.
— Павел Сергеевич был хорошим человеком, — сказала она наконец. — Витя о нём хорошо говорил. Говорил — повезло с хозяином квартиры, не лезет, не давит. Просто человек.
— Вы с ним общались?
— Нет. Только через Витю. — Она повернулась от окна. Глаза усталые, очень внимательные. — Вы хотите узнать что случилось с братом.
— Если вы готовы рассказать.
— Готова. — Она взяла чашку. — Я двадцать лет готова. Просто никто не спрашивал. Официально — спрашивали, да. Следователь, потом другой следователь. Записывали, кивали, уходили. Больше не приходили. А так чтобы просто — никто.
Витя работал бухгалтером. Небольшая строительная компания, частная, из тех что в девяностые появлялись быстро и так же быстро меняли вывески. Он пришёл туда в девяносто шестом — до этого несколько мест, нигде подолгу, рынок был такой. Здесь задержался. Платили нормально, коллектив небольшой, директор казался вменяемым.
Года через полтора начал замечать странности в документах.
— Какие странности? — спросила Лена.
— Деньги которых не было. — Нина Николаевна говорила ровно, как будто пересказывала чужую историю. — Суммы которые приходили ниоткуда и уходили в никуда. Он не сразу понял. Потом понял — через их фирму отмывали. Чужие деньги, большие. Он мне позвонил — было воскресенье, как всегда, — и сказал: Нина, я, кажется, влез куда не надо.
— Что он сделал дальше?
— Спросил директора. — Она поставила чашку. Аккуратно. — Думал что тот не знает. Что это кто-то снизу мутит, а директор в стороне. Витя всегда так думал про людей — лучше чем они есть. Это его качество. Было.
Последнее слово она произнесла без паузы. Просто — было. Двадцать лет прошло, слово встало на своё место.
— Директор знал, — сказала Лена.
— Директор был в центре. Витя это понял когда уже спросил. По глазам понял — ещё до того как тот рот открыл. Пришёл домой, позвонил мне, сказал: я сделал глупость. Больше не уточняй, говорит, не спрашивай. Скоро увольняюсь и всё.
— Но не уволился.
— Не сразу. Ещё два месяца ходил. Я не понимала зачем — потом поняла. Он что-то собирал. Копии, выписки. Думал — пойдёт куда надо, отдаст. Наивный был. В девяносто восьмом году — наивный.
Лена молчала. За соседним столом женщина лет тридцати говорила по телефону — тихо, но отчётливо: «ну я же объяснила, ну что ты как маленький». Обычный разговор, обычная жизнь рядом.
— В августе две тысячи первого он позвонил в воскресенье и сказал что уезжает. Что нашёл работу в другом городе, хорошую, там и осядет. Я говорю — что за город. Он говорит — потом расскажу, всё потом. — Нина Николаевна смотрела на свои руки. — Следующего воскресенья не было. И всех остальных тоже.
Директора звали Корнеев Эдуард Михайлович.
Лена записала имя в блокнот уже дома. Нина Николаевна назвала его сама — без просьбы, просто назвала. Как будто имя давно лежало на языке и только ждало когда его можно произнести вслух.
— Он сейчас большой человек, — сказала она тогда в кафе. Без горечи — просто факт. — Строит везде. Я иногда вижу его фамилию в новостях. Награды, открытия, рукопожатия. Большой человек.
— Вы говорили следователям о нём?
— Говорила. Записали. Проверили — говорят, не при делах, алиби, свидетели, всё чисто. — Она чуть усмехнулась — не весело, скорее устало. — В девяносто восьмом такие вещи чисто делались. Если знать как.
Они просидели ещё полчаса. Лена слушала — про Витю, про детство, про то каким он был. Нина Николаевна говорила не торопясь, выбирая слова. Не плакала — Лена чувствовала что слёзы кончились давно, остался только рассказ.
Уходя Нина Николаевна задержалась у двери.
— Вы зачем этим занимаетесь? — спросила она. — Вы же сказали — архив, документы. Это не ваша работа.
Лена подумала секунду.
— У меня тоже есть дело, — сказала она. — Не закрытое. Я понимаю как это — когда не закрыто.
Нина Николаевна посмотрела на неё. Долго — внимательно, как смотрят когда хотят понять человека а не просто услышать ответ.
— Удачи вам, — сказала она наконец. И вышла.
Лена шла домой пешком. Час — она иногда так делала когда нужно было разложить всё по полкам. Снег кончился, асфальт блестел под фонарями. Москва в такие вечера становилась почти красивой — ненадолго, до следующей слякоти.
Она думала про Витю Астахова. Бухгалтер который не умел молчать. Который в девяносто восьмом году в наивности своей пошёл спрашивать директора — и сам не понял в какую сторону всё повернулось.
Думала про Громова. Хороший человек, сказала Нина Николаевна. Хороший человек который написал карандашом на последней странице договора — и хранил эту папку до смерти. Восемь лет после того как умер. Не выбросил.
Может хотел чтобы нашли. Может просто не мог выбросить.
Остановилась на светофоре. Рядом — мужчина с пакетами из магазина, женщина в наушниках, подросток на самокате несмотря на снег. Обычный вечер.
Зелёный. Она перешла.
Дома нашла Корнеева за пять минут.
Корнеев Эдуард Михайлович. Пятьдесят восемь лет. Несколько строительных компаний, головной офис в Москве. Фотографии — на открытии торгового центра, на каком-то форуме, рядом с чиновником которого Лена не узнала. Лицо обычное, немного рыхлое. Такие лица не запоминаются. Это удобно.
Она смотрела на фотографию долго.
Потом открыла блокнот. Написала имя. Обвела кружком.
Ниже — адрес головного офиса. Ещё ниже — вопрос который задавала себе уже третий день:
Что Астахов успел собрать до того как исчез. И где это сейчас.
Если он собирал документы — копии, выписки, как говорила сестра — он должен был их где-то хранить. Не дома — слишком очевидно. Не на работе — опасно.
Громов.
Лена медленно опустила ручку.
Громов был хорошим человеком. Витя ему доверял. Четыре года прожил в его квартире.
Что если Витя оставил что-то у Громова. На хранение. На всякий случай.
И Громов хранил. До самой смерти. А в папке с документами жильца написал карандашом — чтобы хоть кто-нибудь когда-нибудь понял что здесь что-то не так.
Квартира сейчас переходит племяннице.
Племянница подписывала не читая. Торопилась.
Лена встала. Прошлась по комнате. Снова села.
Если в квартире что-то есть — времени мало. Племянница приедет с ключами, начнёт разбирать вещи. Старая мебель, старые шкафы, старые углы где люди прячут то что нельзя держать на виду.
Она посмотрела на часы. Половина одиннадцатого.
Достала телефон. Нашла номер племянницы — остался с оформления документов.
Долго смотрела на экран.
Убрала телефон. Не сейчас.
Сначала нужно понять — что именно она ищет. И готова ли она к тому что найдёт.
Перед сном она открыла ящик стола — не рабочего, домашнего, маленького, у кровати.
Там лежала старая фотография. Чёрно-белая, мятая по углам. Мужчина лет тридцати пяти — смеётся, смотрит куда-то в сторону от камеры. Рядом — девочка лет восьми, серьёзная, с бантом набок.
Лена взяла фотографию. Подержала.
Положила обратно.
Закрыла ящик.
За окном Москва не спала — гудела, светилась, жила своей жизнью. Где-то там в пятьдесят восьмом этаже какой-нибудь башни или в обычной квартире на третьем — Корнеев Эдуард Михайлович жил как живут большие люди. Спокойно. Давно успокоился.
Лена выключила свет.
В квартире Громова она будет послезавтра. Раньше нельзя — племянница въезжает в пятницу. Значит — четверг. Утром, пока ещё пусто.
Она знает как попасть. Это её работа — знать где лежат ключи от закрытых дверей.
Продолжение — следует...