Её отправили в культуру как наказывают. Понижение. Политическая ссылка в мир балета и живописи. Но именно здесь, в этом «унижении», Екатерина Фурцева сделала то, чего не смог сделать никто до неё.
История знает множество примеров, когда опала превращается в трамплин. Но обычно для этого нужны годы, связи или хотя бы удача. Фурцевой не потребовалось ничего из этого. Только характер.
В 1960 году её сместили с поста секретаря ЦК. Это была серьёзная потеря. Екатерина Алексеевна входила в ближайший круг советского руководства — первая женщина в Президиуме ЦК КПСС за всю историю страны. И вот — министерство культуры. Ведомство, которое в советской иерархии воспринималось примерно как почётная ссылка.
В своих записях она не скрывала горечи: «Такое чувство, будто я работаю не в советском правительстве, а при каком-нибудь царском дворе».
Но иначе она не умела.
Когда Фурцева впервые поднялась на трибуну перед деятелями культуры, она ждала холодного приёма. За годы партийной карьеры она не раз называла интеллигенцию «гнилой» и «беспартийной». Зал мог это помнить.
Зал встретил её овациями.
Этот момент она не забудет до конца жизни. И именно тогда, скорее всего, что-то в ней перевернулось.
Советская культура в 1960 году была закрытой системой. Железный занавес работал в обе стороны: западное искусство не попадало к советским людям, советское — почти не выходило за рубеж. Но мир менялся быстро, и Фурцева это чувствовала инстинктивно — даже без знания иностранных языков, которыми она так и не овладела.
Она начала действовать.
Первый конкурс Чайковского в 1958 году ещё не был её заслугой — он состоялся до назначения. Но именно Фурцева сделала его международным событием, превратив в регулярную точку притяжения мировой классической музыки. Первую премию того первого конкурса взял молодой американский пианист Ван Клиберн — и это в разгар холодной войны. Советская публика стоя приветствовала его в Большом зале консерватории. Фурцева понимала цену таких символов.
Дальше события нарастали как снежный ком.
Гастроли миланского «Ла Скала» в Москве. Ответные гастроли Большого в Милане. Выставка Марка Шагала в Третьяковке — художника, которого советская официальная критика десятилетиями игнорировала. После выставки Шагал лично передал Пушкинскому музею семьдесят пять своих литографий. Это был жест, который не купить ни за какие государственные ресурсы.
Неделя французского и итальянского кино — отдельная история. В программе стояли Годар, Феллини, Висконти, Антониони, Росселлини. Советские зрители, годами питавшиеся дозированным кино, брали кинотеатры штурмом. Буквально. Очереди выстраивались с ночи.
Назовём вещи своими именами: это была культурная революция внутри системы, которая революций боялась.
Апогеем стал 1974 год. «Мона Лиза» Леонардо да Винчи приехала в Москву. В Пушкинский музей. За этим стояли годы переговоров с французской стороной и отдельная история со страховкой — сумма была фантастической, и Фурцева буквально выбивала средства из разных ведомств, чтобы картину отпустили из Лувра. Она добилась.
Очередь к «Моне Лизе» растянулась на несколько кварталов. Люди стояли часами.
Это не просто культурное событие. Это история о том, что один человек с правильной должностью и неправильным, по мнению системы, характером способен изменить то, что кажется неизменяемым.
Мировая пресса реагировала неожиданно. Британская Times писала, что Фурцева «затмила своим элегантным видом многих светских львиц Ковент-Гардена» и назвала её «живым доказательством того, что у русских, помимо балета, есть стиль». Для советского чиновника — невероятный комплимент. Для женщины из Вышнего Волочка, начинавшей ткачихой, — и вовсе из области фантастики.
Именно это прозвище — «ткачиха» — за ней закрепила советская интеллигенция. За глаза, конечно. С иронией. Но ирония постепенно сменялась чем-то другим.
Галина Вишневская, которая Фурцеву не любила открыто, всё же признавала: «Было в этой простой русской бабе огромное обаяние». Майя Плисецкая формулировала точнее: «Была живым существом, а не канцелярской куклой из папье-маше. Её можно было растрогать, увлечь и пронять».
Это и был ключ.
В советской системе чиновник существовал как функция. Фурцева существовала как человек. Она могла позвонить директору киностудии и сказать «что за идиотство?» — и это решало судьбу комедии «Кавказская пленница», которую собирались переозвучивать из-за совпадения имён. Она слушала песню Евтушенко «Хотят ли русские войны» — и у неё на глаза наворачивались слёзы. На следующий день песню пустили на всесоюзном радио. Магомаев не мог уехать на гастроли в Париж — азербайджанское руководство блокировало выезд. Фурцева одним звонком развязала этот узел.
Каждый из этих случаев по отдельности — мелочь. Вместе — портрет человека, у которого власть и человечность не противоречили друг другу.
Это редкость в любую эпоху.
Бельгийская королева подарила Фурцевой свой портрет с подписью «Екатерине от Елизаветы». Датская королева Маргрете II заявила, что мечтает сделать для своей страны столько же, сколько Фурцева сделала для своей. Это не протокольные любезности. Это оценка от людей, которые умеют их давать.
Прозвище «Екатерина III» появилось само собой. В вопросах культуры её власть была практически неограниченной. Один телефонный звонок мог решить судьбу выставки, фильма, карьеры.
Но вот в чём парадокс.
Эту власть ей дали именно потому, что хотели убрать от настоящей власти. Сослали в культуру — и культура стала её империей. Хотели понизить — и она поднялась выше, чем когда-либо стояла в партийной иерархии. Только теперь её знали не в кабинетах ЦК, а по всему миру.
24 октября 1974 года Екатерина Фурцева скончалась от сердечной недостаточности. Ей было шестьдесят три года. Незадолго до этого она пережила серьёзный политический скандал — история с дачей, построенной частично на государственные средства. По меркам эпохи — обычная история. По меркам Фурцевой — удар, который она переносила тяжело.
Четырнадцать лет у руля советской культуры. Именно в эти годы о советском искусстве говорил весь мир.
Её не наградили посмертно громкими титулами. Советская система не любила таких финалов. Но датская королева сказала всё, что нужно было сказать.
Её отправили в культуру как наказывают. А она превратила это в наследие.