Полпуда муки. Именно столько стоило выступление одного из лучших басов в истории мировой оперы.
Не аплодисменты. Не цветы. Не гонорар в твёрдой валюте. Муки и сахар. Примерно восемь килограммов на двоих.
Была весна 1922 года. Где-то под Воронежем, на запасных железнодорожных путях, стоял поезд уполномоченного Реввоенсовета Михаила Фрунзе. К нему подтянулись Климент Ворошилов и Семён Буденный. Встреча получилась неформальная — из тех, что случаются между своими, когда дела позволяют выдохнуть.
Туда же принесло поэта Демьяна Бедного. Он происходил из крестьян, давно вошёл в революционные круги и разговаривал с командирами на равных — без церемоний, без дистанции.
И с ним пришёл Фёдор Шаляпин.
Зачем певец там оказался — вопрос занятный. Официально — частный концерт, возможность обзавестись нужными знакомствами. Батюшка его, Иван Яковлевич, говорил о сыне прямо: «И тогда жаден до денег был Федька, да и сейчас такой же». Может, просто хотел заработать в голодное время. А может, уже тогда присматривался — как оно здесь, стоит ли оставаться.
Потому что в июле того же года Шаляпин уехал на гастроли в США. И не вернулся.
Но это будет потом. А пока — концерт.
Певец исполнил несколько номеров. Военные слушали. Не кричали «браво», не вскакивали с места, цветов к ногам не бросали. Просто вежливо похлопали.
Шаляпин это запомнил. «В Баку в трактире меня беглые каторжники лучше слушали, — вспоминал он. — Подпевали мне со слезами на глазах».
После концерта сели за стол. Никакого «Абрау-Дюрсо», никаких деликатесов. На столе стояла водка, картошка в мундире и селёдка. «Будто за столом у какого-нибудь фельдфебеля», — писал Шаляпин в эмиграции.
Творческая интеллигенция и революционные командиры смотрели друг на друга как будто сквозь стекло. Видели — но не понимали.
За ужином Буденный рассказал историю. Зима 1919 года, под Ростовом. Снег по полтора метра, мороз за тридцать градусов, ветер. Белая конница шла в атаку — и останавливалась. Лошади выбивались из сил, вставали, и их вместе с всадниками заносило снегом. Они превращались в ледяные скульптуры прямо в поле.
Буденный видел это своими глазами. Рассказывал просто, без надрыва — как очевидец рассказывает о том, что было.
Шаляпин слушал и делал выводы. Ему показалось, что Семёну Михайловичу эта картина — ряды замёрзших всадников — доставляет удовольствие. Что для бравого вояки это просто эпизод из жизни, незначительный, обычный.
Может быть, певец ошибался. Может, нет. Но именно так он это воспринял — и именно так запомнил.
А перед отъездом Шаляпин получил гонорар. Полпуда муки и сахару.
Уже из эмиграции он писал: «Никто из трёх военачальников мне не понравился тогда». Буденного назвал скуластым и простым, как солдат. Фрунзе — бесцветным, с русой бородкой и голубыми глазами. Ворошилова — «рыхлым, словно из теста слеплен».
Буденный, узнав об этом, обиженно сказал: «Куда уж нам, сиволапым. Не генеральское, стало быть, лицо у нас».
Здесь самое интересное — не оскорбление и не обида. Здесь два мира, которые смотрят друг на друга и видят только поверхность.
Шаляпин видел простоватых, грубых людей, не способных оценить искусство. Командиры видели артиста, который приехал не за тем, чтобы служить новой стране, а за тем, чтобы поесть за чужим столом.
И оба были правы по-своему.
Шаляпин в 1922 году был уже на пороге эмиграции. Он ещё этого не объявил, но, судя по всему, давно решил. Советская власть не вызывала у него доверия — ни идейно, ни бытово. Полпуда муки вместо гонорара были, конечно, символичны. Но дело было не в муке.
Дело было в том, что певец и командиры говорили на разных языках — даже сидя за одним столом.
В том же 1922 году на пароходах, вошедших в историю как «философские», из советской России выслали более двухсот учёных, философов и писателей. Ленин подписал решение лично. Интеллигенция была нужна новой власти — но только послушная. Строптивая — опасна.
Шаляпин уехал сам, раньше высылки. В 1927 году его лишили звания народного артиста Республики — первого в истории, полученного им в 1918-м. Поводом стало то, что он жертвовал деньги эмигрантским организациям за рубежом.
Маяковский написал тогда жёстко:
«Вернись теперь такой артист назад на русские рублики — я первый крикну: "Обратно катись, народный артист Республики!"»
Это была эпоха, в которой искусство не могло быть просто искусством. Оно обязано было быть политическим инструментом. Шаляпин на это не соглашался — не потому что был особенно принципиальным, а потому что был прежде всего певцом. Для него сцена была важнее любой идеологии.
В эмиграции он выступал по всему миру. Пел в Лондоне, Париже, Нью-Йорке. Записывал пластинки, которые расходились огромными тиражами. Его голос — низкий, объёмный, способный заполнить любой зал — не нуждался в советском паспорте.
Он прожил за рубежом шестнадцать лет и скончался в Париже в 1938 году.
Советское правительство звание вернуло посмертно — в 1991 году, за несколько месяцев до распада СССР. Запоздалая реабилитация, которую сам Шаляпин уже не мог ни оценить, ни отвергнуть.
Полпуда муки. Холодная картошка. Вежливые аплодисменты.
Иногда именно в таких мелочах понимаешь, что договориться не получится — даже если очень стараться.