— Витя, ну ты же мужик в этом доме или кто?! Чего молчишь, как пень?!
Татьяна остановилась в дверях кухни, не сняв куртки. На её табурете — Жанна. Локтем на её клеёнке, телефон на столе, динамик включён на всю. На диване в комнате — молодая женщина с пакетом из роддома на коленях, перебирает чёрно-белые снимки. Виктор стоял у окна и смотрел во двор так пристально, будто там приземлялась тарелка.
— А вот и хозяйка, — пропела Жанна, не вставая. — Долго же ты со своей смены. Мы уж заждались, чай остыл.
Чай. Её чай, в её чашках, заваренный без неё.
— Это кто? — спросила Татьяна.
— Как это кто?! — Жанна всплеснула руками, и крупные янтарные подвески на её груди звякнули о пуговицы кофты. — Это Кристина, дочка Витина! А я — Жанна, его законная бывшая. Двадцать лет в браке прожили, между прочим. Не чужие люди.
Виктор от окна издал что-то вроде «ну да, ну вот».
Татьяна поставила сумку с продуктами на пол у холодильника. Курицу несла, овощи. Тысяча с небольшим ушла, как обычно, к концу смены деньги в кошельке кончались первыми.
— Ты садись, садись, — Жанна махнула на свободный табурет в собственной кухне Татьяны. — Разговор есть. Серьёзный, семейный.
Татьяна не села. Сняла куртку, повесила на крючок. Прошла к раковине, налила воды в стакан. Выпила. Только потом обернулась.
— Я слушаю.
— Кристиночка моя в положении, — начала Жанна голосом, каким объявляют по радио хорошие новости. — Седьмой месяц. А жить ей негде. Снимали они с парнем комнату в Ногинске, так хозяин подлый цену задрал, не потянуть. Вот мы и подумали — у Витеньки же тут жена разумная, баба с головой. Пустит молодых пожить. На годик. Ну на два. Тем более, — она обвела глазами кухню, — места-то полно. Вы ж вдвоём тут, как два сыча в дупле.
В комнате Кристина подняла голову.
— Мам.
— Молчи, доча, я говорю, — отрезала Жанна. И снова к Татьяне, уже слаще: — Ребёночек скоро. Внучок мой. Куда ж его — на улицу?
Татьяна молчала. Смотрела на телефон Жанны, который та так и не выключила. Значит, весь разговор по дороге сюда был на громкой. Витя слушал. Витя кивал.
Однушка. Двадцать восемь квадратов. Татьяна купила её в две тысячи седьмом, ипотека на пятнадцать лет, тянула одна, сама, бухгалтер на хлебозаводе ещё тогда. Гасила досрочно как могла. В девятнадцатом внесла последний платёж — за полгода до того, как познакомилась с Виктором на дне рождения у сменщицы. Виктор пришёл в её квартиру с одной сумкой и зимними ботинками. Прописали временно, до зимы. Сейчас — лето.
— Хороший у вас разговор был в машине, — сказала Татьяна ровно. — Громко.
Жанна осеклась на секунду. Потом отмахнулась:
— А чего скрывать-то? Свои люди. Витя в курсе, Витя не против. Правда, Вить?
Виктор изучал шпингалет на окне.
— Ну… это… надо обсудить, — выдавил он.
— Чего обсуждать! — Жанна хлопнула ладонью по столу, и чашка подпрыгнула. — Ребёнок на подходе! Тут не обсуждать, тут помогать надо! Я думала, ты, Татьяна, женщина сердечная. А ты стоишь, как продавщица перед недостачей.
Татьяна открыла верхний шкафчик — тот, где между крупами стоит жестяная коробка из-под печенья. Достала её, поставила на стол. Жанна следила с интересом, видимо, ждала, что там деньги.
— Вы пейте чай, — сказала Татьяна. — Я сейчас.
Она вышла в комнату, прошла мимо Кристины, открыла нижний ящик комода и вынула тонкую папку. Кристина смотрела на неё снизу вверх, прижимая пакет с УЗИ к животу.
— Извините, — тихо сказала Кристина. — Я не хотела сюда. Это мама.
Татьяна на неё посмотрела. Ничего не ответила. Вернулась на кухню.
— Долго копаешься, — Жанна уже хозяйничала, придвинула к себе вазочку с сушками. — Ну, надумала? По рукам? Молодые в комнате, вы с Витей на кухне раскладушку, делов-то. Не баре.
— Жанна, — Татьяна села наконец. Положила папку перед собой, не открывая. — Сколько лет вы с Виктором в разводе?
— Четырнадцать. А что?
— А то, что квартиру эту я купила в две тысячи седьмом. В ипотеку. Одна. — Она открыла папку, вынула первый лист, положила перед Жанной. Кредитный договор, серый, с печатями. — Вот договор. Видите дату? Две тысячи седьмой. Вашему разводу тогда было три года.
Жанна поджала губы.
— И что? Мало ли кто что когда купил.
— А вот это, — Татьяна положила второй лист, — справка из банка. Ипотека закрыта в две тысячи девятнадцатом. Полностью. За мои. С Виктором я тогда ещё знакома не была. — Третий лист лёг сверху аккуратно, уголок к уголку. — А это выписка. Собственник один. Я. Фамилия моя.
В кухне стало тихо. В комнате Кристина встала с дивана и подошла к проёму, держась за косяк.
— Ну и что ты мне бумажками тычешь? — Жанна повысила голос, но звякнули подвески уже не так уверенно. — Я о человеческом говорю! О ребёнке! А ты — выписки! Бухгалтерия одна на уме! Оно и понятно — вы ж за столько лет даже одного не родили. У Виктора хоть Кристина есть, хоть какая-то радость на старости. А у вас тут — пусто.
Татьяна поставила локти на стол. Сложила руки.
— Хоть какая-то? — повторила она тихо.
— Ну а как? — Жанна почувствовала слабину, наддала. — Пустая квартира, пустая баба. Ни кола ни двора у твоих, я ж знаю. А тут живая кровь рожает! Грех не помочь!
— Мам, замолчи! — Кристина шагнула в кухню. — Я тебе ещё в машине говорила — не надо сюда ехать! У меня Серёжа есть! У нас своя комната, мы съезжаемся в августе! Зачем ты это устроила?!
Жанна обернулась к дочери, открыла рот.
И закрыла. Беззвучно. Рука с сушкой замерла на полпути ко рту.
— Как… своя комната? — выговорила она наконец. — Ты ж говорила…
— Это ты говорила! — Кристина уже плакала, злая, размазывая тушь. — Ты всё придумала! «Витя обязан, Витя должен». Он мне четырнадцать лет должен, а явился — раз в год по открытке! Какая помощь?! Мне от него ничего не надо!
Виктор от окна сделал шаг к двери.
— Я, это… покурю выйду, — сказал он в пространство.
— Кури, Виктор, — не оборачиваясь, сказала Татьяна. — Воздух тебе сейчас полезен.
Статус «в сети» у мужа в этот вечер, кажется, не зажёгся ни разу.
Жанна сидела. Не дошла до двери, хотя уже было дёрнулась. Села обратно, и под ней скрипнул табурет. Бумаги лежали перед ней — три листа, веером, как карты, которые она не сможет перебить.
— Чаю долейте, — сказала она зачем-то.
— Чай остыл, — ответила Татьяна. — Вы говорили.
Кристина собрала свои снимки в пакет. Подошла к Татьяне, неловко, боком.
— Спасибо, что не наорали, — сказала тихо. — Я Серёже позвоню, он заберёт.
— Сиди, пока такси не приедет, — Татьяна кивнула на диван. — На седьмом месяце на лестнице делать нечего.
Кристина села. Жанна посмотрела на дочь как на предательницу, но смолчала — впервые за вечер.
Через две недели сменщица Татьяны, Люба, та, у которой когда-то на дне рождения всё и завертелось, рассказала между делом: Виктор перебрался к Жанне. Та сама же его и приняла — больше некуда было, своя-то квартира у него только в воображении. Говорят, уже через неделю сцепились из-за телевизора и из-за того, кто платит за свет.
Кристина родила в срок, мальчика. Прислала Татьяне в мессенджер одну строчку: «У нас всё хорошо, спасибо вам». Татьяна ответила: «Здоровья малышу». Больше не переписывались, и обеим так было правильно.
Виктор позвонил один раз, в одиннадцатом часу. Мямлил про «забрать зимние ботинки». Татьяна сказала, что ботинки в коробке у двери, пусть забирает в выходной, она оставит у соседки.
В субботу она съездила в МФЦ. Взяла талон, дождалась окошка. Виктор был прописан временно — срок истекал через четыре месяца, в октябре. Можно было ждать. Можно было не ждать.
Татьяна подписала нотариальное согласие на досрочное снятие. Положила в файл, файл — в ту самую жестяную коробку из-под печенья, к договору и выписке. Коробку убрала в шкафчик, между гречкой и пшеном.
