Рассказ для любителей путешествий и туризма от таких же любителей...
Запах мокрого брезента я узнаю из тысячи. Он возвращает меня в девяносто третий год, на берег Оки, где нас с Лёхой Дорониным запихнули в одну палатку просто потому, что других мест не было.
Мне тогда было двадцать два. Лёхе, двадцать четыре. Областной турслёт, организованный профсоюзом авиаремонтного завода, куда я попал по знакомству, а Лёха, потому что его начальник цеха заболел и нужно было кого-то отправить вместо него.
Мы оба не хотели ехать. Оба ворчали. И оба понятия не имели, что эта палатка на четверых, в которой почему-то оказались только двое, станет началом чего-то, растянувшегося на три десятилетия.
Первую ночь мы почти не разговаривали. Лёха курил у входа, я пытался уснуть. Комары гудели так, будто вокруг нас работал аэродром. Утром он молча протянул мне кружку с чаем, и это был самый красноречивый жест, который я видел от незнакомого человека.
Потом мы сходили на маршрут. Заблудились, конечно. Компас Лёха забыл в палатке, а я вообще не умел им пользоваться. Три часа кружили по лесу, пока не вышли на звук музыки, доносившийся из лагеря. Кто-то врубил «Любэ» на кассетнике.
«Ну что, штурман», сказал Лёха, когда мы наконец увидели палатки. «Давай в следующий раз хотя бы карту возьмём».
Я засмеялся. Он тоже. Так и подружились.
Двадцать лет мы ходили вместе. Не каждый год, не всегда далеко. Иногда просто на выходные, с ночёвкой у костра где-нибудь в Подмосковье. Иногда серьёзнее: Хибины, Приполярный Урал, Саяны. У каждого была своя жизнь, работа, семья. Но раз в год мы обязательно куда-то выбирались.
Лёха работал инженером-технологом. Руки у него были такие, что мог починить примус в темноте, на ветру, с закрытыми глазами. Я всегда завидовал этому умению. Сам-то я больше по части ориентирования. После лётного училища карты читал как книги. Но руками, если честно, мог только костёр развести. И то не с первого раза.
Мы дополняли друг друга. Это банально звучит, но попробуй найди человека, с которым тебе комфортно молчать восемь часов подряд на маршруте. Не тягостно, не неловко, а именно комфортно. Когда тишина между вами, это не пустота, а что-то вроде общего дыхания.
Путорана возникла случайно. В две тысячи тринадцатом Лёха прислал ссылку на статью. Фотографии плоских гор, водопадов, озёр, которые выглядели так, будто их нарисовал кто-то, кто никогда не видел обычных гор и решил придумать свои. Подпись гласила: «Последнее белое пятно России».
«Хочу туда», — написал Лёха.
«И я», — ответил я.
На этом разговор закончился. На десять лет.
Почему десять лет? Потому что Путорана, это не Хибины. Туда нельзя просто купить билет и поехать. Нет дорог. Вообще. Ни грунтовых, ни просёлочных, никаких. Есть вертолёт из Норильска, и он стоит столько, что проще слетать в Турцию всей семьёй. Дважды.
А ещё нет связи. Ни мобильной, ни какой-либо другой. Спутниковый телефон, да. Но это если ты его купил, зарегистрировал и не забыл зарядить. И если спутник в этот момент над тобой.
Мы копили. Планировали. Откладывали. У Лёхи дочь поступала в институт, потом свадьба, потом ремонт. У меня мать болела, потом проблемы на работе, потом ещё что-то. Жизнь подбрасывала поводы отложить, и мы откладывали.
Но ссылка на ту статью так и висела в нашей переписке. Иногда Лёха скидывал новые фотографии. Иногда я находил чей-то отчёт о походе и пересылал ему. Мы не обсуждали это подробно. Просто напоминали друг другу: мечта жива.
В двадцать третьем, в марте, Лёха позвонил. Голос у него был такой, какой бывает, когда человек уже всё решил и звонит не посоветоваться, а сообщить.
«В августе летим. Я нашёл вертолётчика. Группа шесть человек, скидываемся поровну. Ты в деле или нет?»
Я молчал секунд пять.
«Ты же знаешь ответ», — сказал я.
Подготовка заняла пять месяцев. Это было похоже на подготовку к вылету, только вместо самолёта, маршрут по тундре, а вместо технической карты, список снаряжения на четырёх листах.
Лёха составлял списки. Я прокладывал маршрут. Мы созванивались каждый вечер, и жена моя, Наташа, однажды сказала: — «Вы как влюблённые подростки, честное слово». — Я не стал спорить.
Группа собралась из шести человек. Кроме нас с Лёхой, ещё Серёга, бывший спасатель МЧС, его друг Миша, фотограф-любитель, Костя, геолог на пенсии, и Женя, единственная женщина, инструктор по горному туризму. Женя, кстати, оказалась выносливее нас всех, но это выяснилось позже.
Мы встретились в Норильске второго августа. Город встретил нас серым небом, запахом металлургического комбината и ветром, от которого хотелось немедленно уехать куда-нибудь подальше. Собственно, мы и собирались.
Вертолётчика звали Николай Петрович. Ему было за шестьдесят, и он летал на Ми-8 с таким видом, будто это его личный автомобиль. Потрёпанная кабина, приборная панель, на которой часть лампочек не горела, запах керосина.
Я, когда сел внутрь, поймал себя на странном чувстве. Керосин пах так же, как на аэродроме в Борисоглебске, где я учился летать. Тот же сладковатый, чуть маслянистый запах. И на секунду мне показалось, что мне снова двадцать лет, и впереди первый самостоятельный вылет.
Но нет. Мне пятьдесят два. И впереди не вылет, а место, куда я мечтал попасть двадцать лет.
Вертолёт летел полтора часа. Внизу сначала была тундра: бурая, плоская, с пятнами озёр. Потом начались каньоны. Земля будто треснула, и в трещины налилась вода, чёрная и неподвижная.
Костя, геолог, кричал мне в ухо, перекрикивая двигатели: «Это базальтовые траппы! Двести пятьдесят миллионов лет!» Я кивал, хотя мало что понимал. Но цифра впечатляла. Двести пятьдесят миллионов. Когда тут извергались вулканы, динозавров ещё не существовало. Даже мысли о динозаврах не существовало. Только лава, газ и пустая планета.
Николай Петрович посадил нас на берегу озера Лама. Вернее, не на берегу, а на каменистой площадке метрах в трёхстах от воды. Площадка была единственным ровным местом в радиусе километра.
Когда вертолёт улетел, наступила тишина. Не городская тишина, когда просто нет громких звуков. Абсолютная. Такая, от которой звенит в ушах.
Лёха стоял рядом, рюкзак у ног. Смотрел на горы. Они были прямо перед нами: плоские, как обрезанные ножом, тёмные, с белыми полосами водопадов на склонах.
«Ну вот», — сказал он.
Больше ничего не добавил. Да и не нужно было.
Первый день ушёл на обустройство лагеря. Мы поставили три палатки. Две двухместные и одну общую, для готовки и сбора в непогоду. Серёга, как бывший спасатель, сразу организовал всё: где костёр, где сушилка, где хранить еду, чтобы медведи не добрались.
Медведи, кстати. Это была отдельная тема. Перед вылетом Николай Петрович сказал: — «Медведей там много, но они вас не тронут, если вы не будете их трогать. Только еду прячьте и не спите с шоколадкой в кармане».
Звучало просто. На практике означало, что каждый вечер мы поднимали контейнер с едой на дерево с помощью верёвки, и каждое утро проверяли: не пытался ли кто-то его достать.
На третью ночь кто-то пытался. Утром мы нашли следы. Когтями по стволу лиственницы, как ножом по маслу. Борозды глубиной в два пальца.
Женя посмотрела на следы и спокойно сказала: — «Молодой. Любопытный. Уйдёт».
Она оказалась права. Больше медведь не приходил.
Маршрут наш был такой: от озера Лама вверх по реке Бунисяк до водопада, потом через перевал на плато, и дальше к каньону Микчангда. Всего около восьмидесяти километров за двенадцать дней. По меркам матёрых туристов, не самый сложный маршрут. По моим меркам, самое серьёзное, что я делал в жизни.
Первые три дня шли по долине реки. Тропы нет. Совсем. Есть направление, есть GPS-навигатор, и есть камни под ногами. Камни разных размеров: от кулака до арбуза. Они мокрые, скользкие, и каждый шаг нужно выбирать отдельно.
К концу первого дня я понял, что мои ноги не простят мне этого путешествия. К концу второго, что колени тоже имеют мнение. К концу третьего, смирился.
На привалах мы почти не разговаривали. Садились рядом, пили воду из фляг, смотрели на горы. Иногда Лёха показывал на что-то: водопад вдали, облако необычной формы, куропатку на камне. Я кивал. Слова были лишними.
Миша фотографировал всё подряд. Каждый камень, каждый цветок, каждое облако. Его камера щёлкала так часто, что Серёга на второй день сказал: — «Мишка, у тебя батареи хватит? Мы тут не на два часа».
Миша только улыбнулся. У него было шесть запасных аккумуляторов. Он знал, куда ехал.
На четвёртый день мы вышли к водопаду. Он не имел названия на карте. Просто синяя линия, обрывающаяся у края каньона.
В реальности это была стена воды высотой метров тридцать. Не Ниагара, конечно. Но когда ты стоишь внизу, и мельчайшие брызги оседают на лице, и грохот такой, что нужно кричать, чтобы тебя услышал человек рядом, масштаб перестаёт иметь значение.
Костя сел на камень и заплакал. Просто сел и заплакал. Ему было шестьдесят семь лет, он всю жизнь изучал породы, из которых состоят эти горы, но никогда не видел их вживую. Только в образцах, в шлифах под микроскопом, в чужих фотографиях.
Я стоял рядом с Лёхой и думал о том, что этот водопад существовал до людей, до динозавров, до всего, что мы считаем историей. Вода падала с этого обрыва миллионы лет. И будет падать ещё миллионы лет после нас. А мы просто стоим тут и смотрим. Шесть маленьких точек у подножия чего-то, что даже не замечает нашего присутствия.
Это не пугало. Скорее, успокаивало.
Подъём на плато занял два дня. Первый день, набор высоты по курумнику. Курумник, это россыпь камней на склоне. Представь себе лестницу, в которой каждая ступенька шатается, а некоторые вообще лежат ненадёжно.
Лёха поскользнулся на мокром камне и упал. Не сильно: ободрал ладони и ударил колено. Но мы остановились, потому что Серёга, наш спасатель, сказал: — «Осмотреть. Сейчас».
Он осмотрел. Колено опухло, но связки целы. Серёга замотал эластичным бинтом и выдал Лёхе два ибупрофена.
«Идти сможешь?»
«А что, вертолёт вызовем?» — ответил Лёха.
Все засмеялись. Связи не было. Спутниковый телефон мы взяли на крайний случай, и случай с ободранными ладонями к крайним не относился.
На плато мы вышли к вечеру второго дня. И вот тут я понял, зачем мы сюда шли.
Представь себе стол. Огромный, бескрайний стол, покрытый мхом и лишайником. Край стола обрывается вниз на сотни метров, и оттуда видно долины, реки, озёра, другие такие же столы-горы на горизонте. Небо настолько низкое, что кажется, можно дотянуться рукой до облаков.
Ветер. Постоянный, ровный, холодный. Август, а температура плюс семь. На горизонте ни одного дерева. Только камень, мох и небо.
Женя вышла вперёд и раскинула руки. Стояла так минуту. Ветер трепал её волосы. Потом обернулась и сказала: — «Вот зачем я живу».
И знаешь, в тот момент я понял, что она права. Не в том смысле, что жизнь стоит того только ради таких мгновений. А в том, что такие мгновения, это концентрат. То, ради чего всё остальное терпишь, ждёшь, работаешь и откладываешь деньги.
Три дня на плато. Три дня, которые стёрли границу между временем и пространством.
Мы шли по краю каньона Микчангда. Каньон уходил вниз на триста метров, и дно его было скрыто облаками. Мы буквально шли над облаками. Внизу, белая вата, а мы наверху, под синим небом.
Миша снимал. Он потом рассказал, что за эти три дня сделал больше двух тысяч кадров. И ни один не передаёт того, что мы видели. Фотография ловит свет, но не ловит масштаб. Не ловит тишину. Не ловит запах мокрого мха и лишайника.
А запах был. Такой, какого нет нигде больше. Кисловатый, свежий, с нотой чего-то минерального. Я потом пытался объяснить Наташе, чем пахнет плато. Не смог. «Ну, как камни после дождя, только сильнее» было лучшее, что я придумал.
Вечерами мы сидели в палатке и разговаривали. Без телефонов, без интернета, без новостей. Шесть человек, термос чая и бесконечные истории.
Костя рассказывал про извержения, которые создали это плато. Про то, как лава текла тысячи километров и покрыла территорию, равную Западной Европе. Про великое вымирание, когда погибло девяносто процентов видов на Земле. Он рассказывал это не как лекцию, а как страшную сказку перед сном. И мы слушали, а за палаткой выл ветер, и казалось, что извержение было вчера.
Серёга рассказывал про спасательные операции. Про людей, которые уходили в горы без подготовки и не возвращались. Про вертолёты, которые не могут сесть в тумане. Про собаку, которая нашла человека под снегом через трое суток.
Женя молчала чаще других. Но когда говорила, все замолкали. У неё был дар, каждое слово на вес золота. Никакой воды, никаких длинных предисловий.
Однажды вечером она спросила: — «Кто-нибудь из вас жалеет, что сюда пришёл?»
Тишина.
«Вот и я нет», — сказала она и улыбнулась.
На шестой день на плато случилось то, чего мы опасались больше всего. Погода сломалась.
Утром небо было чистым. К обеду с запада натянуло серое одеяло, и температура упала до нуля. К вечеру пошёл дождь, смешанный со снегом.
Мы стояли на открытом месте, до ближайшего укрытия, километров пять. Палатки поставили прямо на мху, растянули как могли. Ветер рвал тент с такой силой, что Лёха и Серёга держали оттяжки руками, пока я вбивал колышки.
Температура ночью опустилась до минус трёх. В августе. На широте, где до Северного Ледовитого океана, меньше пятисот километров.
Я лежал в спальнике и слушал, как ветер бьёт по палатке. Рядом лежал Лёха. Он не спал.
«Как на Урале в девяносто восьмом, помнишь?» — прошептал он.
Я помнил. Приполярный Урал. Нас тогда застал ураган на перевале. Мы просидели в палатке тридцать часов. Ели сухари и пили воду из ручья. Лёха тогда сказал: — «Если выберемся, я больше никогда не пойду в горы».
Выбрались. Через полгода пошли снова.
«Помню», — сказал я. — «Но тогда мы были моложе».
«Тогда мы были глупее», — поправил Лёха. — «А сейчас, опытнее в своей глупости».
Я засмеялся. Он тоже. Палатка тряслась от ветра, и наш смех мешался с грохотом тента, и это было одновременно страшно и смешно, и почему-то именно в этот момент я почувствовал себя абсолютно живым.
Утром ветер стих. Облака расступились, и солнце ударило по плато так, что мох вспыхнул золотом. Каждая капля на камнях сияла. Каждый ручеёк, вздувшийся от ночного дождя, звенел.
Мы вылезли из палаток мокрые, помятые, невыспавшиеся. И счастливые.
Костя первым увидел радугу. Двойную. Она встала над каньоном, от края до края, и нижний конец её упирался в водопад, а верхний растворялся в небе.
Миша схватил камеру. Руки у него тряслись. «Такого кадра у меня никогда не было», — бормотал он. — «Никогда».
Серёга молча достал из рюкзака фляжку. Плеснул каждому по глотку коньяка.
«За тех, кто дошёл», — сказал он.
Мы выпили.
Обратный путь был тяжелее. Колено Лёхи опухло сильнее, он хромал, опираясь на палки. Серёга шёл рядом, готовый подхватить в любой момент. Я замыкал группу и следил, чтобы никто не отстал.
Спуск с плато, это хуже подъёма. На подъёме ты давишь ногами вниз, и камни держат. На спуске ты скользишь, и каждый шаг может стать падением. Женя шла впереди, выбирая путь. Она двигалась по камням так легко, будто всю жизнь здесь прожила.
Я смотрел на её спину и думал о том, что в горах нет случайных людей. Все шестеро оказались здесь не просто так. Каждый пришёл за чем-то своим. Костя, за камнями, которые изучал полвека. Миша, за кадром, который снился ему годами. Серёга, за тишиной после лет криков и сирен. Женя, за ощущением, которое невозможно объяснить словами.
А мы с Лёхой? Мы пришли друг за другом. Звучит странно, но это правда. Если бы Лёха не позвонил в марте, я бы не поехал. Если бы я не согласился, Лёха бы нашёл другую группу, но это было бы уже не то. Потому что мечта была общей, и реализовать её поодиночке означало бы её предать.
На девятый день мы вернулись к озеру Лама. Лагерь стоял, как мы его оставили. Контейнер с едой висел на дереве. Никто его не трогал.
Вечером развели костёр. Первый настоящий костёр за шесть дней, потому что на плато дров нет, там даже кустов нет.
Огонь потрескивал. Дым уходил вверх, в небо, которое потемнело до чернильной синевы. Звёзды. Ты не представляешь, сколько звёзд на небе, когда в радиусе трёхсот километров нет ни одного фонаря.
Костя сказал: — «Вот эти звёзды светили и когда тут лилась лава. И будут светить, когда нас не станет. Но прямо сейчас они светят для нас».
Николай Петрович прилетел на двенадцатый день, как и обещал. Вертолёт появился из-за горы, как большая стрекоза, и звук его двигателя после двенадцати дней тишины показался оглушительным.
Мы погрузились. Молча. Говорить не хотелось.
Вертолёт поднялся, и я смотрел в окно. Озеро уменьшалось, горы раздвигались, и плато, казавшееся бесконечным, когда мы шли по нему, превратилось в коричневое пятно среди других пятен.
Лёха сидел рядом. Я посмотрел на него. Он был грязный, заросший, с расцарапанными руками и опухшим коленом. И он улыбался.
***
В Норильске мы разъехались. Серёга и Миша улетели в тот же день. Костя остался, хотел посмотреть музей. Женя поехала дальше, на Таймыр. Мы с Лёхой ночевали в гостинице и утром летели в Москву.
В гостинице я первый раз за двенадцать дней включил телефон. Посыпались сообщения. Рабочие письма, пропущенные звонки, новости. Мир жил без нас и не заметил нашего отсутствия.
Наташа написала: «Живой? Как там?»
Я набрал: «Живой. Расскажу при встрече. Словами не получится».
И это была чистая правда. Двенадцать дней в месте, где нет дорог и связи, невозможно пересказать. Можно рассказать факты: сколько километров прошли, какая была температура, как выглядит плато сверху. Но ощущение, нет. Его нельзя передать.
Лёха лежал на соседней кровати и смотрел в потолок.
«Знаешь, чего мне не хватает?» — спросил он.
«Чего?»
«Тишины».
Я прислушался. За окном гудели машины, где-то работал телевизор, за стеной разговаривали люди. Обычные городские звуки, на которые обычно не обращаешь внимания. Но после двенадцати дней абсолютной тишины они казались невыносимо громкими.
«И мне», — сказал я.
Прошло три года. Мы с Лёхой по-прежнему ходим раз в год. В прошлом году были на Алтае. В этом думаем про Камчатку. Но Путорана осталась чем-то отдельным. Не просто походом. Каким-то рубежом.
До Путораны я мечтал. После, стал жить.
Это не красивая фраза для финала статьи. Это факт. До августа двадцать третьего я жил в режиме «когда-нибудь»: когда-нибудь поеду, когда-нибудь сделаю, когда-нибудь решусь.
После, стал делать. Потому что стоя на краю плато, над облаками, в месте, где двести пятьдесят миллионов лет назад извергались вулканы, а сейчас растёт мох, понимаешь одну вещь. Простую, даже банальную, но от этого не менее важную.
Времени мало. А мир огромный. И большая часть этого мира ждёт за пределами зоны покрытия.
Лёха недавно прислал ссылку. Новое место. Где-то в Якутии, куда тоже нет дорог.
«Хочу туда», — написал он.
«И я», — ответил я.
Всё повторяется. И это лучшее, что может быть.
А палатка та брезентовая, с турслёта на Оке, наверное, давно сгнила. Или лежит на чьём-то чердаке, свёрнутая в рулон, пыльная, забытая.
Но запах её я помню до сих пор. Мокрый брезент, трава, комары и чай из помятой кружки. Тот самый чай, который Лёха протянул мне молча, утром девяносто третьего года.
Всё началось с кружки чая. Тридцать лет, десятки маршрутов и одно плато без дорог и связи, тоже.