Запах чабреца ударил в нос так резко, что я остановился посреди тропы и закрыл глаза. Мне было 67 лет, я стоял на высоте двух тысяч метров, а колени дрожали так, будто мне снова двадцать пять и я впервые сажусь в кабину Су-7.
Но обо всём по порядку. Хотя нет. Не по порядку. Начну с того момента, когда водитель УАЗа посмотрел на меня как на сумасшедшего.
Его звали Магомед. Невысокий, жилистый, с руками, которые выглядели так, будто он всю жизнь таскал камни. Возможно, так и было.
Я попросил его довезти меня до верхнего аула. Он кивнул. Потом я сказал, что дальше пойду пешком, к крепости Кала-Корейш.
Он перестал жевать.
«Куда?»
«К крепости. Она на горе, за ущельем. Я читал, что туда есть тропа».
Магомед снял кепку, почесал затылок и произнёс фразу, которую я потом вспоминал раз двадцать за день: «Дорогой, туда ишак не пойдёт. А ты пойдёшь?»
Я пошёл.
Чтобы ты понял, почему я оказался в дагестанских горах в конце сентября с рюкзаком на двадцать литров и больными коленями, нужно вернуться на сорок лет назад.
Год 1986. Я служил в Закавказском военном округе. Летал на Су-17, перегоняли машины после ремонта. Однажды наш борт зашёл на вынужденную в Махачкале. Техническая неисправность, ничего серьёзного, но на земле пришлось провести трое суток.
Меня поселили в гостинице с видом на Каспий. В соседнем номере жил старик-историк. Имени не помню, а вот его рассказ засел в голову намертво.
Он говорил о крепости в горах. Древней столице одного из дагестанских государств. Построенной на вершине горы так, что подойти к ней можно только по одной тропе. Он говорил, что там стоят мечети седьмого века, что камни хранят арабскую вязь, что это место забыто всеми, потому что дорог туда нет.
И ещё он сказал: «Молодой человек, если когда-нибудь будет время, сходите. Это одно из тех мест, ради которых стоит жить».
Время появилось через сорок лет.
Первый день я провёл в Дербенте. Жара стояла под тридцать, хотя на календаре был конец сентября. Город пах шашлыком, нагретым камнем и морем. Я гулял по крепости Нарын-Кала, смотрел на море с высоты и думал: какого чёрта я тянул столько лет?
После была академия. Потом штаб. Потом пенсия, дача, внуки. Жена говорила: «Коля, ну куда тебе в горы, тебе 67». А я отвечал: «Именно поэтому и надо».
Она не поняла. Но отпустила. За тридцать восемь лет брака Люда научилась различать мои «хочу» от «должен». Это было «должен».
Из Дербента я доехал на автобусе до Кубачи. Знаменитое село ювелиров. Серебро, гравировка, кинжалы в витринах. Красиво, но мне нужно было дальше.
Магомед нашёлся у чайной. Он возил туристов по окрестным сёлам, знал каждый камень на дороге и каждую яму. А ям было много.
УАЗ трясло так, что я чувствовал каждый позвонок. Дорога шла серпантином вверх, потом вниз, потом снова вверх. За окном мелькали скалы, овечьи стада и башни. Каменные сторожевые башни, которым по пятьсот лет. Они стояли на краях ущелий, как забытые часовые.
Магомед молчал. Потом вдруг сказал: «У меня дед там был. В крепости. Давно. Говорил, место сильное».
«Сильное, это как?»
«Придёшь, узнаешь».
Он высадил меня у последнего жилого аула. Десяток домов на склоне, мечеть, один магазин. Дальше дороги не было. Только тропа.
Тропа начиналась за кладбищем.
Я заметил это не сразу. Сначала шёл вдоль ручья, по камням. Потом тропа нырнула в заросли кизила, и вдруг по обе стороны оказались старые надгробия. Некоторые покосились, некоторые почти ушли в землю. На одном я разобрал дату: 1847 год.
Кладбище было огромным. Гораздо больше, чем аул. Это означало одно: когда-то здесь жили тысячи людей. А теперь десяток семей.
Я остановился, пил воду и думал о том, как быстро мир забывает. Город, где жили тысячи. Столица. А теперь кладбище, через которое идёт тропа к руинам.
В авиации есть понятие: точка невозврата. Момент, после которого топлива хватит только домой. На кладбище я понял, что прошёл свою точку. Возвращаться смысла нет. Только вперёд и вверх.
Подъём занял четыре часа. Четыре часа, которые я запомню до конца жизни.
Первый час был терпимым. Тропа шла вдоль ущелья, набор высоты небольшой. Я шёл ровным шагом, как учили на маршах. Левой, правой, дыхание на четыре счёта.
Второй час стало тяжело. Тропа пошла вверх круче. Камни осыпались под ногами, приходилось цепляться за кусты. Колени начали ныть. Правое, которое я повредил ещё в 93-м, когда неудачно приземлился с парашютом на учениях, заныло первым. Левое подтянулось через полчаса.
На третьем часу я сел на камень и подумал: может, Магомед был прав. Может, ишак умнее меня.
Но потом я посмотрел вверх. Из-за скального выступа показался край стены. Каменная кладка, рыжая от времени, поросшая травой. Крепость была там. Она ждала.
Я встал и пошёл дальше.
На четвёртом часу тропа почти исчезла. Я карабкался по камням, хватался за корни деревьев, пару раз поскользнулся и проехал коленями по щебню. Штаны порвались. Руки были в царапинах.
А потом тропа вывела на площадку, и я увидел крепость.
Я остановился. Не мог двигаться. Не от усталости, хотя устал чудовищно. От масштаба.
Представь себе: вершина горы, обрывы с трёх сторон. На вершине, стоят каменные стены, мечети, мавзолеи. Всё заросшее, но целое. Арки, через которые виднеется небо. Каменные ступени, отполированные тысячами ног за тысячу лет. Арабская вязь на стенах, выбитая так глубоко, что ни ветер, ни дождь не смогли её стереть.
И тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Только ветер и далеко внизу, в ущелье, шум реки.
Я стоял и плакал. Мне 67 лет, я бывший военный лётчик, подполковник в отставке. А я стоял на вершине горы и плакал, потому что это было самое красивое, что я видел в жизни. И потому что я почти дошёл.
Крепость Кала-Корейш. Я читал о ней перед поездкой. Столица Кайтагского уцмийства, одного из крупнейших дагестанских государств. Основана, по разным данным, в седьмом или восьмом веке. Здесь жили правители, торговцы, учёные. Отсюда расходились караванные пути.
А потом мир изменился. Торговые пути сместились. Люди ушли вниз, в долины. Крепость осталась одна.
Я бродил по руинам часа три. Заходил в мечеть, где сохранился михраб с резьбой по камню. Трогал стены мавзолеев. Читал надписи, которые не мог понять, но чувствовал их вес. Нашёл старый фонтан, сухой, заросший мхом. Рядом лежал каменный жёлоб, по которому когда-то текла вода с горы.
Инженерная мысль. Даже здесь, на вершине, люди решали задачу водоснабжения. Лётчик во мне оценил это. Когда ты проектируешь систему жизнеобеспечения, не важно, самолёт это или крепость. Принцип один: вода, энергия, защита.
Я сел на камень у края обрыва и достал бутерброд. Хлеб, сыр, помидор. Магомед дал мне с собой. Сказал: «Поешь наверху. Еда в горах вкуснее».
Он был прав.
Я сидел на краю обрыва, жевал бутерброд и смотрел на горы. Вершины уходили одна за другой, слоями, от зелёных до серо-голубых, и последний слой сливался с небом. Где-то там, за этими горами, было Каспийское море. Где-то за морем начиналась степь, потом Волга, потом Москва, потом моя дача в Подмосковье, где Люда, наверное, варит яблочное варенье.
А я здесь. На вершине горы, среди руин тысячелетней крепости. Один.
И мне было хорошо. По-настоящему хорошо. Так, как не было давно.
Ты знаешь, что самое странное? Я ведь привык к высоте. Двадцать лет в кабине истребителя, тысячи часов налёта. Видел землю с десяти километров. Видел, как горы выглядят сверху, как муравейники.
Но с земли всё иначе.
Когда ты в самолёте, ты отделён от мира. Фонарь кабины, приборы, шум двигателя. Ты наблюдатель. А когда ты стоишь на горе, ты часть этого. Ветер дует тебе в лицо. Камни под ногами настоящие. Ты чувствуешь запах травы, слышишь, как осыпается щебень.
Вся моя лётная карьера была про контроль. Скорость, высота, курс, обороты. Всё по приборам, всё по регламенту. А здесь контроля не было. Тропа могла обвалиться. Я мог оступиться. Колено могло отказать. И никакой катапульты.
Может, именно поэтому мне было так хорошо. Впервые за долгое время я не контролировал ничего, кроме следующего шага.
После обеда я обошёл крепость с другой стороны. Там, где обрыв был самым крутым, я нашёл остатки оборонительной стены. Толщиной в полтора метра, сложенной из грубо обтёсанных блоков.
Представляешь, как это строили? Без техники, без дорог. Затаскивали камни на вершину вручную или на ослах. Каждый блок весил, наверное, килограмм триста. А стена тянулась на сотню метров.
Я положил руку на камень. Тёплый. Нагретый солнцем за тысячу лет. Или за один день, какая разница. Камень не различает.
Возле стены росло дерево. Старое, кривое, с толстым стволом, который врос в кладку. Корни раздвинули камни, но не разрушили стену. Наоборот, держали её. Дерево и стена срослись, стали одним целым.
Я сфотографировал это дерево. Потом сел рядом, прислонился спиной к стволу и неожиданно для себя заснул.
Проснулся от холода. Солнце ушло за гору, и температура упала градусов на десять. Я посмотрел на часы. Половина пятого. Времени на спуск оставалось в обрез.
И тут я испугался.
Не высоты. Не одиночества. Я испугался, что не вернусь сюда. Что это первый и последний раз. Что колени станут хуже, что здоровье не позволит, что жизнь опять закрутит и пройдёт ещё сорок лет, которых у меня уже нет.
Этот страх был острым, физическим. Как турбулентность на малой высоте, когда самолёт бросает, а запас до земли минимальный.
Я встал, вдохнул горный воздух, пахнущий чабрецом и камнем. Огляделся в последний раз. Мечеть. Мавзолеи. Стена с деревом. Небо.
И пошёл вниз.
Спуск оказался тяжелее подъёма. Колени на спуске работают иначе. Каждый шаг это удар. Приходилось идти боком, цепляться за всё, что попадётся. Палки у меня не было. Глупость, конечно. Надо было взять.
На середине спуска я поскользнулся на мокром камне и проехал метра два на заднице. Содрал кожу на ладони. Но рюкзак спас спину, принял удар на себя.
Сидел минуту, переводил дыхание. Смотрел, как кровь выступает на ладони. И вдруг рассмеялся. Потому что вспомнил, как в 78-м, курсантом, точно так же проехался по бетонке на аэродроме, когда бежал к самолёту в дождь. Инструктор тогда сказал: «Торопишься, будешь падать. Не торопишься, будешь опаздывать. Выбирай».
Я выбирал всю жизнь. И чаще выбирал торопиться.
Вниз я спустился за два с половиной часа. Уже в сумерках. Магомед ждал у чайной, пил чай из стакана-армуда и смотрел телевизор через окно магазина.
Увидел меня, покачал головой.
«Дошёл?»
«Дошёл».
«Ишак бы не дошёл».
«А я дошёл».
Он налил мне чай. Горячий, сладкий, крепкий. Я обхватил стакан обеими руками, и ладони защипало от царапин. Было больно и приятно одновременно.
Магомед молчал. Потом спросил: «Красиво?»
«Очень».
«Дед говорил, оттуда видно весь мир».
«Дед был прав».
Он кивнул. Допил чай. Мы сели в УАЗ и поехали обратно.
Дорога назад всегда короче. Это закон. В авиации обратный маршрут кажется быстрее, потому что ты уже знаешь ориентиры. В горах то же самое. Каждый поворот серпантина был знакомым, каждая яма ожидаемой.
Магомед включил радио. Играла какая-то дагестанская песня, протяжная, с долгими нотами. Я не понимал слов, но мелодия ложилась на горы так точно, будто была написана для этого ущелья.
За окном темнело. Горы превращались в силуэты, потом в тени, потом исчезли совсем. Только звёзды. В горах звёзды ближе. Это не метафора. На двух тысячах метров воздух тоньше, и звёзды действительно ярче.
Я смотрел на них и думал: странная штука, жизнь. Сорок лет назад незнакомый старик в махачкалинской гостинице рассказал мне о крепости. Я запомнил. Пронёс через всю службу, через переезды, через девяностые, через пенсию. И вот, в 67 лет, дошёл.
Почему именно сейчас? Не знаю. Может, потому что наконец понял: «когда-нибудь» это не время. Это отговорка.
В гостинице в Дербенте я принял горячий душ. Стоял под водой минут двадцать. Колени опухли, спина ныла, ладони горели. Зеркало показало загорелое лицо с белыми полосками от очков и царапину на щеке, про которую я не помнил.
Лёг на кровать и позвонил Люде.
«Как ты?» — спросила она.
«Дошёл».
«До крепости?»
«Да».
Она помолчала. Потом сказала: — «Я знала, что дойдёшь. Варенье сварила, яблочное. Приезжай».
Вот за это я люблю её. За то, что варенье и крепость в горах для неё вещи одного порядка. Обе важные. Обе настоящие.
На следующий день я гулял по Дербенту. Медленно, потому что ноги не гнулись как следует. Пошёл на рынок, купил специи, урбеч и сушёные абрикосы. Для Люды, для внуков.
На рынке ко мне подошёл мужчина лет сорока. Борода, кожаная куртка, хитрые глаза.
«Отец, ты вчера к Кала-Корейш ходил?»
Я удивился: «Откуда знаешь?»
«Магомед рассказал. Всему аулу рассказал. Говорит, русский дед поднялся один, без палки, без проводника. Ишак бы не пошёл, а он пошёл».
Он засмеялся. Потом стал серьёзным: «Это хорошее место. Мало кто ходит. Тяжело, далеко. А ты пошёл. Молодец, отец».
И пожал мне руку. Крепко, по-мужски.
Я шёл по рынку и улыбался. Не от похвалы. От того, что крепость на горе, куда почти никто не ходит, всё ещё жива в памяти людей. Магомед знал о ней от деда. Мужчина на рынке знал. Тот историк в 86-м знал.
Крепость стоит тысячу лет, и тысячу лет кто-то о ней помнит. Передаёт из уст в уста. Как и положено настоящим историям.
Ты спросишь: зачем? Зачем в 67 лет тащиться в горы, рвать штаны, сдирать ладони и пугать жену?
Я отвечу так.
Когда ты молодой, тебе кажется, что впереди бесконечность. Что всё успеешь. Крепость в горах подождёт, книга дочитается, разговор состоится. А потом тебе 67, и ты вдруг понимаешь: бесконечность кончилась. Осталось конечное число дней, и каждый стоит дорого.
В авиации нас учили: топливо расходуется всегда. Даже когда самолёт стоит на земле, часы тикают. Ресурс двигателя, ресурс планера, ресурс лётчика. Всё конечно.
Но вот что я понял на вершине той горы: конечность не пугает, если ты расходуешь ресурс правильно. Не на ожидание, а на действие. Не на «когда-нибудь», а на «сейчас».
После Дербента я улетел домой. В Москве шёл дождь. Люда встретила меня с банкой варенья и выражением лица, которое означало одновременно «я рада» и «больше никаких гор».
Колени пришли в норму через неделю. Царапины зажили через три дня. Фотографии я распечатал и повесил в кабинете. Ту самую, с деревом, вросшим в стену.
Внук Сашка, ему двенадцать, посмотрел и спросил: — «Дед, а ты правда один туда залез?»
«Правда».
«А мне можно с тобой? В следующий раз?»
Я посмотрел на него. Глаза блестят, щёки горят. Точно такой же, как я в двадцать пять, когда впервые услышал про крепость.
«Можно», — сказал я. — «Только палку возьмём. И ишака».
Сейчас на моём столе стоит камень. Небольшой, плоский, рыжеватый. Я подобрал его у стены крепости, там, где дерево вросло в кладку.
Иногда я беру его в руку. Он тёплый. Не от солнца, конечно. От ладони. Но мне нравится думать, что он помнит тепло дагестанского солнца. Что в нём осталось что-то от тех тысяч людей, которые жили на вершине горы. Строили стены, носили воду, растили детей, умирали и оставались там, на кладбище, через которое теперь идёт тропа.
Камень лежит на столе, рядом с моделью Су-17 и фотографией выпуска 79-го года. Три предмета из трёх разных жизней. Курсант, лётчик, пенсионер, который полез в горы.
А если честно, это одна жизнь. И крепость, и самолёт, и этот камень. Всё про одно: про то, что важно дойти. Не долететь, не доехать. Дойти. Своими ногами, со своими больными коленями, по своей тропе.
Я дошёл. А ты?