– Мам, дай три тысячи.
Артём стоял в дверях кухни, одной рукой держась за косяк, другой крутя телефон. Вымахал за последний год – макушкой почти до притолоки, а глаза всё те же, отцовские, тёмные, просящие.
– Три тысячи, – повторила Жанна. – А вчера была тысяча. А в пятницу полторы.
– Ну мне надо, мам.
Жанна отложила вилку. Котлета на тарелке остывала.
– Надо ему. Я за эти деньги полдня за прилавком стою. А тебе – на погулять.
– Не начинай, а.
– Не начинай? Я одна тебя тяну, и мне «не начинай»?
Артём закатил глаза. Это от отца. Тот делал точно так же, когда не хотел слушать. Только отец уже девять лет живёт в другой квартире, с другой женщиной. Алименты присылает – семь тысяч, как подачку.
– Опять на Полину? – спросила Жанна.
Артём промолчал. Это и был ответ.
Три месяца назад он пришёл домой другим. Стал чистить ботинки. Стал причёсываться. Стал брызгаться чем-то сладковатым из маленького флакона. Влюбился.
Полина. Шестнадцать лет. Тихая, вежливая, волосы до плеч. Один раз приходила к ним – сидела на краешке стула, обхватив кружку ладонями, смотрела на Артёма снизу вверх. Жанна тогда подумала: «Симпатичная. Воспитанная. Ладно, пусть.»
А потом пошли траты. Кино – тысяча. Кафе – тысяча двести. Браслет – полторы. Цветы – две. Опять кафе. Каток. Опять цветы. И вот – три тысячи.
Жанна работала продавцом в магазине техники. Сорок семь на руки – не разгуляешься. После коммуналки, кредита за холодильник и продуктов оставалось тысяч двенадцать. На двоих. На месяц. И из этого сын за последнее время вытащил тысяч пятнадцать.
– Тысячу дам, – Жанна встала, открыла сумку. – Больше нету.
– Мам, тысяча – это вообще ни о чём. У Полины день рождения через неделю. Мне подарок нужен нормальный.
– А открытку нарисовать? Я в твоём возрасте открытки рисовала. И ничего, все живы.
– Мам, ей не пять лет.
– Тысяча. Или ноль. Выбирай.
Артём взял купюру. Сунул в карман и вышел.
Жанна села обратно. Аппетит пропал. Включила телевизор, ткнула на первый канал. Какой-то мужик в студии рассказывал, как вернул жену. Жанна переключила.
***
На работе было пусто. Будний день, покупателей мало. Людмила из соседнего отдела притащила кофе из автомата.
– Чего кислая? – спросила, ставя стаканчик на прилавок.
– Артём опять клянчил. На девочку. Я дала тысячу – на меня как на врага посмотрел.
Людмила присела на подоконник.
– У меня Сашка в его возрасте тоже втрескался. Я ему прямо сказала: хочешь гулять – заработай. Он дулся неделю. Потом пошёл листовки раздавать. Через месяц сам мне чай притащил, хороший, дорогой. Я чуть не заплакала.
– Мой не пойдёт. Мой считает, что мать обязана. Порода папашина.
– Ну так скажи ему. Сядь и скажи: денег нет, думай сам.
– Я говорю – он глаза закатывает. Отстань, мол.
– Ну и пусть. Ты мать, не банк.
Жанна отхлебнула кофе. Обожгла язык.
– Разберусь сама.
– Только не горячись, Жанн. Ты же у нас скорая на расправу.
– А что, нянчиться с ним? Семнадцать лет мужику.
– Не нянчиться. Поговорить. По-человечески.
– Поговорю.
Но разобраться не вышло. Вечером Артём пришёл поздно, бросил «спокойной ночи» из коридора и закрылся у себя. Жанна слышала через стенку – смеётся, шепчет что-то в телефон. С Полиной.
Жанна легла на диван. Потолок в мелких трещинах. На двоих – двенадцать тысяч. А ему – букеты. Катки. Кафе.
Повернулась на бок и закрыла глаза.
***
В субботу утром Артём сидел на кухне, ковырял ложкой кашу. Чистая рубашка, джинсы наглаженные – значит, к Полине.
Жанна налила себе чай. Молча. Сахар размешала. Смотрела на сына. Худой, бледный после зимы, на подбородке – первые прыщи. Ещё полтора года назад в конструктор играл. А теперь – рубашку гладит, духами брызгается, кашу не ест, потому что волнуется перед встречей.
– На день рождения ей что подаришь? – спросила Жанна.
Артём пожал плечами.
– Да не знаю. Может, просто погуляем.
– Ну и правильно. Свежий воздух полезен.
Артём посмотрел на неё. Помолчал. И вдруг сказал:
– Знаешь, мам, я вот тебя слушаю – и мне потом реально стыдно бывает. Полинка маме своей рассказала, что мне не на что подарок купить. А та знаешь чё ответила?
– Чё?
– «Нищета».
Он ткнул ложкой в кашу. Не поднимая глаз.
– Прям так и сказала, прикинь. Полинка мне потом скинула – типа, не парься, мама иногда такое ляпнет. Но мне, блин, стрёмно, мам. Реально. Стою перед ней, а в голове это слово крутится. Как будто я что-то должен, а отдать нечем.
Встал. Поставил тарелку в раковину и пошёл обуваться.
– Артём, – Жанна окликнула. – Ты куда?
– К Полинке.
И вышел.
Жанна осталась за столом. Чай стыл.
Нищета. Вот, значит, как. Мать Полины – которую Жанна ни разу не видела, только имя знала – за глаза так про них говорит. Про неё, про Артёма.
Прошлась по кухне. Три шага туда, три обратно – разогнаться негде. Постояла у окна. Двор, лужи, голуби на карнизе соседнего дома.
Одна. Ни мужа, ни помощи. Алименты – смех. Кредит за холодильник. Колготки – третий месяц одна пара, зашитая на коленке. И какая-то тётка, у которой и муж, и машина – говорит «нищета».
Жанна взяла телефон. Открыла мессенджер. Контакт «Марина, мама Полины» – Артём когда-то добавил, на всякий случай.
Случай настал.
Пальцы полетели по экрану. Без черновиков. Без раздумий.
«Здравствуйте, Марина. Это мать Артёма. Мой сын за три месяца потратил на вашу дочь пятнадцать тысяч. Кино, цветы, кафе, подарки. Он школьник, не работает. Я одна его тяну. А ваша дочь привыкла, что за неё платят. Может, объясните ей, что мальчик – не кошелёк? А то вы, я смотрю, воспитываете по принципу – пусть чужие тратятся. Нищета, говорите? Ну так воспитывайте свою принцессу на свои.»
Отправила.
Перечитала.
Положила телефон экраном вниз. Руки горячие, а пальцы холодные.
Включила чайник. Заварила свежий чай. Пила, обжигаясь. «А нечего нас обсуждать. Вот тебе ответ.»
Полегчало. Ненадолго.
***
Два дня было тихо. Артём приходил, ужинал, уходил к себе. Жанна ждала ответа от Марины – тишина. «Прочитано» – и всё. Ни слова.
В понедельник Жанна вернулась с работы, скинула кроссовки в прихожей. Из комнаты Артёма тянуло тишиной. Она заглянула – он сидел на кровати, телефон в руках. Глаза красные.
– Мам, – сказал тихо. – Ты написала маме Полины?
Жанна прислонилась к дверному косяку.
– Написала.
– Что ты написала?
– Правду. Что ты тратишь деньги, которых у нас нет.
Артём кивнул.
– Полина со мной рассталась.
– Ну и ладно. Рано вам ещё. ЕГЭ через год.
– Мам, – он поднял голову. – Ты вообще догоняешь, чё ты натворила?
– Я тебе деньги сэкономила. Скажи спасибо.
– Спасибо?! – он встал. – За что, мам? За то, что ты маме Полины написала, что мы нищие? За то, что Полинке её мать такое устроила, что она два дня из комнаты не выходила?
– Ничего, переживёт.
– Мам! – он хлопнул ладонью по столу. – Мне с ней реально хорошо было! Мы нормально встречались! И ты всё уничтожила! Из-за денег!
– Из-за денег, которых нет! Ты хоть раз подумал, откуда я тебе тысячу выдёргиваю? Я на обедах экономлю, на себе экономлю, чтобы ты своей Полине розочки таскал!
– Ну так скажи мне! – Артём ходил по комнате, не мог стоять на месте. – Один раз! Нормально! «Артём, денег нет, иди работай». И я бы пошёл! Димка курьером вкалывает, нормально зарабатывает. Я бы тоже устроился! Но ты же не сказала! Ты молчала, давала с кислым лицом, а потом побежала жаловаться маме Полины!
– Я не жаловалась! Я правду сказала!
– Какую правду?! – он остановился. – Что мы бедные? Что мне девушку не на что сводить? Ты обозвала Полину нахлебницей! Девочку, которая сама от тебя ничего не просила! Которая у нас на кухне посуду помыть хотела, помнишь?
Жанна помнила. Полина тогда встала и потянулась к кружкам. «Я помою, не беспокойтесь.» Жанна ещё подумала – надо же, какая.
– Это другое, – сказала Жанна. Но голос уже не был таким уверенным.
– Не другое. Ты с Полиной один раз в жизни виделась. И написала её маме, что она меня «использует». Она, мам! Она мне сама говорила: «Давай просто погуляем, мне ничего не надо». Это использует, да?
– Она-то, может, и хорошая. А вот её мамаша нас нищетой называет.
– И что?! Ну называет! Мне-то какая разница, что чужая тётка думает? Мне Полина нравилась, а не её мама! Я с Полиной гулял, а не с её мамой! А ты взяла и полезла!
Жанна открыла рот – и закрыла. Давала. С подколками, но давала. Ни разу не сказала прямо: «Сын, давай вместе думать». Копила. А потом выплеснула – но не на него.
– Знаешь, чё она мне написала? – Артём ткнул телефон ей под нос. – Вот. Читай. «Прости, мне мама запретила. Сказала, твоя мама написала, что я тебя использую. Не хочу, чтоб из-за меня проблемы были. Давай друзьями останемся». Друзьями, мам. Из-за тебя.
Жанна смотрела на экран. Грустный смайлик в конце. Та самая девочка, которая обхватила кружку ладонями и смотрела на Артёма снизу вверх.
– Ты могла просто со мной поговорить, – сказал Артём тише. – Нормально. А ты за спиной. Как будто мне пять лет.
Взял рюкзак из-за двери.
– Я к Димке. Переночую.
– Артём, подожди.
– Не, мам. Не хочу сейчас.
Вышел. Жанна стояла в его комнате. На столе – учебники стопкой, тетрадки. На стене – постер какой-то группы. Обычная комната обычного пацана. Только пацан ушёл, и комната стала пустой.
Вернулась на кухню. Достала из холодильника вчерашний суп. Разогрела. Поставила на стол. Две тарелки – по привычке. Потом убрала вторую.
Открыла диалог с Мариной. Перечитала своё сообщение. Хотела уколоть чужую мамашу – а ударила собственного сына.
***
Вечером позвонила Светлане, маме Димки.
– Свет, Артём у вас?
– У нас. Лёг уже.
– Он как?
Пауза.
– Расстроенный, Жанн. Димке всё рассказал.
– Я правду написала.
– Я не лезу. Но парень переживает. Побудет у нас пару дней, ладно?
– Ладно.
Положила трубку. Прошла в комнату Артёма. Кровать застелена, на столе тетрадка по алгебре. На подоконнике – фотография, распечатанная на обычной бумаге. Артём и Полина. Она улыбается, он обнимает её за плечо. Оба щурятся от солнца.
Жанна постояла. Вышла.
Утром написала Марине: «Вы прочитали?»
Тишина. «Прочитано». И всё.
На работе, в обед, снова открыла диалог. Перечитала. «Воспитываете по принципу – пусть чужие тратятся» – это она написала женщине, которую даже в глаза не видела. О девочке, которая говорила «спасибо» за каждую печеньку.
Людмила заглянула из-за стеллажа.
– Чего сидишь?
– Думаю.
– О чём?
– О том, какая я дура.
***
Артём вернулся через два дня. Молча снял кроссовки, прошёл к себе, достал кефир из холодильника.
– Как у Димки? – спросила Жанна.
– Норм.
Одно слово за вечер. На следующий день – два. «Да». «Нет».
Жанна попробовала подступиться.
– Артём, давай поговорим.
– О чём?
– Обо всём. Я, может, погорячилась.
– Может.
И ушёл к себе.
Жанна стояла в коридоре. За стеной – тихая музыка. Раньше слушал что-то ритмичное, с битом. Теперь – тихое.
В среду Артём не вышел к ужину. Жанна постучала.
– Есть будешь?
– Не хочу.
– Я котлеты сделала.
– Не хочу, мам.
Она постояла у двери. За дверью – тишина, даже музыки нет. Жанна поставила тарелку у порога. Утром тарелка стояла на том же месте, нетронутая.
В пятницу вечером она шла мимо его комнаты – дверь приоткрыта. Артём сидел за столом, уткнувшись в ноутбук. На экране – какой-то сайт, списки, карта района. Увидел её – быстро свернул вкладку.
– Ужинать будешь?
– Потом.
Жанна ушла стирать. Привычные движения, руки работают, а в голове – «может». Одно слово. Вся неделя.
Через неделю поняла, что он искал на том сайте. Артём стал приходить из школы, быстро переодеваться и уходить. Каждый день, кроме воскресенья. Возвращался к восьми-девяти.
– Ты куда ходишь? – спросила на четвёртый раз.
– Работаю.
Жанна отложила тряпку.
– Где?
– Курьером. Заказы развожу. После школы, часа четыре.
– Какой курьер?! У тебя одиннадцатый класс!
– С трёх до семи, мам. Потом домой, уроки. Всё успеваю.
– Артём, ты не можешь так.
– Мам, – он перебил. Спокойно. – Ты хотела, чтобы я не просил. Вот. Не прошу.
Надел куртку. Закинул за спину рюкзак с термосумкой и вышел.
Жанна подошла к окну. Смотрела, как он идёт через двор – быстрым шагом, сутулясь. Ребёнок ещё. А идёт как взрослый, торопится, на ходу достаёт телефон – смотрит маршрут.
Отошла от окна. Руки сами сжали полотенце.
Вечером он пришёл уставший. Молча разулся, молча прошёл к себе. Через полчаса вышел, взял тарелку из холодильника, поел стоя, прислонившись к стене. Жанна хотела сказать: «Сядь нормально» – но промолчала.
– Много заказов было? – спросила она, сама удивившись своему голосу.
– Нормально.
Поставил тарелку в раковину. Вымыл. Ушёл.
На работе рассказала Людмиле.
– Ну и нормально, – та пожала плечами. – Работает, зарабатывает. Мой так же начинал.
– Он со мной не разговаривает, Люда. Уже три недели. Слова не вытянешь.
– Остынет.
– Не остынет. Он не обиделся – он мне не верит. Я за его спиной влезла и всё сломала.
Людмила смяла стаканчик.
– Ты же говорила: разберусь сама.
– Разобралась. Написала незнакомой бабе, обозвала её дочку нахлебницей, сына выставила нищим. Мать года.
– Ну ты это, Жанн, – Людмила помолчала. – Не казнись. Ты ж как лучше хотела.
– Все так говорят – «как лучше хотела». А потом оглядываешься – и вокруг одни руины.
Покупатель у прилавка кашлянул. Жанна пошла работать.
В четверг после смены зашла в продуктовый за хлебом. Стояла у кассы – и увидела Марину. Вернее, поняла, что это она, по Полине рядом. Полина – с пакетом, смотрит в пол. А рядом женщина – ухоженная, в светлом плаще, волосы уложены. Марина заметила Жанну. Посмотрела – холодно, без злости, без интереса. И прошла мимо.
Полина подняла глаза. Увидела Жанну. Отвернулась.
Кассирша сказала: «Женщина, вы платите?»
Заплатила. Вышла. Девочка отвернулась. Не поздоровалась. Просто отвернулась. Как от чужого человека.
А ведь сидела у них на кухне, обхватив кружку ладонями, и говорила «спасибо» за каждую печеньку. И Жанна ей тогда сказала: «Приходи ещё, Полин». И та кивнула, и покраснела, и посмотрела на Артёма – а он улыбался, гордый, что мать одобрила.
Теперь – отвернулась.
Жанна шла домой с хлебом в руке и думала: вот это она наделала. Вот это она «разобралась сама». Артём – молчит. Полина – отворачивается. Марина – как на пустое место смотрит. Три человека – и все трое теперь от неё шарахаются. А ведь хотела только одного – чтобы сына не обдирали.
***
Прошло три недели. Артём работал каждый день, кроме воскресенья. Приходил, ел молча, уходил к себе. Оценки не просели – Жанна проверяла в электронном журнале, тайком.
На его столе появилась стеклянная банка с крышкой. Внутри – купюры. Копил. На что – Жанна не знала. Спросить боялась.
Как-то столкнулись в прихожей – он уходил, она приходила. Жанна увидела его ботинки – стоптанные, подошва треснула.
– Тебе ботинки нужны, – сказала она.
– Нормальные ботинки.
– Артём, подошва вон треснула, посмотри.
– Мам. Я куплю сам.
И вышел.
«Куплю сам.» Не «мам, купи». Не «дай денег». Куплю сам.
Однажды вечером он вышел из комнаты и положил на кухонный стол две тысячи.
– На продукты. Буду отдавать каждую неделю.
И ушёл.
Жанна смотрела на деньги. Мятые, из заднего кармана. Сын положил ей деньги на стол. Молча. Без улыбки. Как долг.
Она убрала купюры в кошелёк. Вымыла посуду. Протёрла стол. Обычные вечерние движения. А перед глазами – его рука, которая кладёт деньги. Не протягивает – кладёт. На стол. Не глядя.
Мог бы отдать эти же две тысячи – но по-другому. С теплом. Если бы она просто сказала: «Сын, давай вместе думать». Без Марины. Без мессенджера.
Или не мог бы? Может, без скандала он бы так и тянул до лета?
С Полиной не помирился. Гордый. В неё пошёл. Или в отца.
В воскресенье, в единственный выходной, Артём сидел у себя. Жанна заглянула – предложить блинов. Он сидел с телефоном, листал что-то.
– Блинов будешь?
– Буду.
Пришёл на кухню. Ел молча. Жанна сидела напротив. Хотела спросить: «Как на работе?» – но побоялась. Любой вопрос мог нарваться на «нормально» – и снова тишина.
Артём доел, встал, поставил тарелку в раковину. На секунду задержался. Жанна подумала – скажет что-нибудь. Но он просто вымыл тарелку и ушёл.
Раньше она мыла за ним.
Вчера слышала, как он разговаривает в комнате. Обычным голосом. С Димкой. Про заказы, про маршруты, про чаевые. Деловой голос. Взрослый.
А совсем недавно шептал Полине и смеялся.
Может и правда, надо было просто сказать сыну – денег нет, иди заработай?