Сезон 1982 года для Григория Белова, штатного охотника совхоза «Нелькандья», начинался, как это ни покажется странным, совсем неплохо. Даже, можно сказать, очень неплохо. «Да! Именно странно!» — потому что три предыдущих года на открытии промысла обязательно что-нибудь да случалось. Взять хотя бы 1979-й: тогда прямо на маршруте заброски сломался вездеход, на котором Григорий и его ближайший сосед по участку Семён Кривов добирались до своих угодий. Им пришлось целых восемь дней куковать на фактории у Налимчанских озёр, дожидаясь, пока привезут необходимые катки и торсионы. А после этого их на тех же озёрах прихватил трёхдневный буран, заваливший всё вокруг таким снегом, что они пробивались до участков ещё несколько суток. В итоге охотничий сезон пришлось начинать чуть ли не на месяц позже, и золотые деньки начала промысла были безвозвратно потеряны. Наверстать упущенное им тогда так и не удалось.
А в 1981-м приключилась и вовсе неприятная история. Огромный, наглый медведь полностью разорил основную избу Григория и попортил подпорный столб лабаза. Восстановление заняло практически всю оставшуюся зиму, хотя, по счастью, без особого ущерба для соболиного промысла. Поэтому нынешний сезон — с беспроблемной заброской, с нетронутой избушкой, с относительно чистыми, не заваленными буреломом путиками — навевал на Белова самые сумрачные мысли. Чувствовалось, что такая благодать — совсем не к добру. На это указывало решительно всё: и подозрительно долго не выпадающий снег, и мягкая, без морозов осень, позволившая заготовить дров на зиму, соорудить к базовой избе добротную пристройку, хорошенько обставиться капканами да ещё и построить проходное зимовье в одном из самых глухих, ранее не промышляемых углов участка. И уж когда выпал первый снег, и Григорий начал охотиться по первопутку, всё тоже складывалось до неприличия хорошо. Прямо возле новой проходной избы ему удалось застрелить одиночную важенку, что обеспечило его мясом почти на половину промыслового сезона. А мышей — основной пищи пушного зверька — почти совсем не было, и соболь лез в капканы прямо как оглашенный.
Но так долго продолжаться не могло, ведь совсем скоро соболь должен был двинуться в какую-то одному ему ведомую миграцию на поиски кормных мест. Поэтому Григорий, следуя железному промысловому принципу, старался взять как можно больше зверька, пробираясь с капканами в самые труднодоступные урманы. В тот самый памятный день он возвращался по путику в только что построенную «зимушку», как вдруг совсем рядом, среди деревьев, заметил сидящего глухаря. Охотник быстро снял с плеча малокалиберную винтовку, прицелился и уже готов был выстрелить, но огромная птица тут же снялась с ветки и перемахнула на сотню метров в сторону. Не отрывая взгляда от глухаря, Григорий с винтовкой наперевес потихоньку двинулся по рыхлому снегу, начал перелезать через лежащую валежину, но тут неудачно наступил на присыпанный снежком сучок, и тот сразу подломился под ногой. Охотник полетел вниз, прямо лицом в сугроб, а нога его застряла между стволами деревьев. Раздался резкий, тошнотворный треск в голени, потом — жуткая боль, отдающаяся в бедро, и следом пришёл леденящий ужас. Случилось то, что всю историю таёжного промысла составляет самый главный кошмар любого охотника: травма ноги на тропе в середине зимы, когда до ближайшего жилья не менее двухсот вёрст, до соседа с рацией — около восьмидесяти, базовая изба — в тридцати, а проходная избушка с минимальным запасом дров и продуктов — всего в трёх километрах. Но эти три километра сейчас казались дорогой на Луну.
Содрогаясь от боли и навалившегося страха, Григорий потихоньку стащил ичиг и осмотрел повреждённую ногу. Она синела и быстро распухала прямо на глазах, впрочем, видимых открытых повреждений не наблюдалось. «Закрытый перелом», — мелькнула мысль. Было холодно. Не столь морозно, как может быть в это время в верховьях Колымы, но, по ощущениям, температура вертелась где-то возле минус тридцати. Нога быстро наливалась жаркой, пульсирующей болью, становилась багрово-синей и холода совсем не чувствовала. Надо было что-то делать, причём — срочно. Парень дотянулся до ближайшей тонкой лиственницы, срезал её ножом. Снова опустил штанину, надел обувку и приложил к голени с обеих сторон по крепкой палке. Подумал-подумал — и вырезал ещё две палки из другого деревца неподалёку. Примотал всё верёвками к ноге так, чтобы палки обхватили голень снаружи, словно опалубкой. Получилась простейшая шина, причём устроил он её так, чтобы при движении опираться не на ступню, а на торчащие ниже уровня подошвы концы палок. Теперь надо было как-то дойти до путика и встать на лыжи. Каких-то пятьдесят шагов до брошенных лыж Григорий шёл более получаса. «Иногда я просто не помню каких-то шагов, — рассказывал он потом. — Сильная боль меня целиком всего захлёстывала, аж глаза ничего не видели. Шаг сделаю — стою. Шаг сделаю — стою, а сам понимаю: нечего стоять-то, иначе совсем замёрзну».
Кое-как доплёлся до лыж и поняги. Смотрит: как же теперь на лыжи-то встать? Осмотрелся, нашёл ещё две сухие лиственницы, поставил их под мышки как костыли — и крохотными шажочками, скрипя зубами от боли, двинулся вперёд. Не шёл, а, скорее, полз. До избушки добрался уже совсем затемно. Но, слава богу, две вещи его тогда очень сильно выручили: во-первых, когда он строил эту избушку, лабаз ещё не доделал, поэтому все продукты лежали прямо в избе. Во-вторых, дрова он заготовил заранее и вместе с растопкой аккуратно сложил у печки. Не будь этого — замёрз бы в первую же ночь. Развёл огонь, вскипятил чай и снова вернулся к ноге. Смотреть на неё было страшно: багрово-синяя, горячая, как печка, и стремительно распухающая. Что-то надо было делать — иначе кранты, это он понимал однозначно.
Григорий придумал себе сложную шину. И одной из лыж в этой конструкции принадлежало весьма важное место. Сперва он приложил вокруг голени по кругу шесть хорошо оструганных лиственничных палочек диаметром в четыре-пять сантиметров. Стянул их бечёвкой так, чтобы они не сильно сжимали ногу, но при этом не давали ей шевелиться. После чего обрезал лыжину, изготовив из неё две дощечки сантиметров по шестьдесят-семьдесят, и заключил свою ногу — уже в шине — в такую же примитивную опалубку из обрезков. Конструкция получилась громоздкая, и ей ещё предстояло доказать свою эффективность. Решение пожертвовать лыжей далось охотнику очень нелегко, но он резонно рассудил: если удастся сохранить ногу, то лыжи он себе точно выстроит, а если ничего не получится, то, скорее всего, ему уже не понадобятся ни лыжи, ни что-либо ещё. С этой конструкцией он провозился до самого раннего утра и, наконец, просто без сил вырубился на лежаке, укрывшись полушубком.
Проснулся уже глубоко за полдень, когда скупое зимнее солнышко заглянуло в низенькое оконце, прорубленное в полбревна и затянутое несколькими слоями полиэтилена. В избушке было довольно прохладно, но не холодно. Нога по-прежнему болела и сильно пульсировала. Надо было думать, как жить дальше. Во-первых, он решил уложить в избушке побольше дров — сколько только сможет затащить. Без тепла в такой мороз ему не выжить. Здесь ему тоже немного подфартило: когда строил зимовье, то сразу изрубил в поленья оставшиеся от постройки чурки, а вот колоть дрова в его нынешнем положении было просто невозможно. «Нога, если её не тревожить лишний раз, всё равно ведь заживать будет? А когда я дрова уже основательно пожгу, она будет немного поздоровее, чем сейчас. Поэтому надо просто бороться за каждый день покоя». Слава богу, мяса у него было в избытке: олений задок, рёбрышки, шея… Муки — килограммов пять, рис, вермишель, с десяток банок «Завтрака туриста». И всё же, втаскивая в избу нарубленные дрова, Григорий трезво оценивал ситуацию и был точно уверен: ему придётся задержаться здесь надолго, практически до весны. Иначе никак.
Он обвёл взглядом стоящие неподалёку сушины, которые надлежало свалить на дрова, прикинул, куда можно было бы ненадолго выползать на охоту, но тут же зажмурился от боли, так отозвалась ему повреждённая нога. Занесённые в избу дрова заняли почти половину зимовья, но это не сильно печалило — чем меньше объём, тем меньше дров нужно для обогрева. Печь он топил с великой осторожностью, по-настоящему прокаливал её лишь дважды в сутки: когда грел чай и варил пищу. Всё остальное время предпочитал утепляться одеждой. Ну и спать. Нога болела постоянно. Пульсирующая боль выматывала. Казалось, нога раскалялась докрасна, и этот жар проникал по всему телу. Поэтому сон получался не сон, а просто тяжкое, болезненное забытьё.
Под потолком избы, на полке лежала старая потрёпанная аптечка, доставшаяся Григорию в наследство от его предшественника, Тимофея Рогова, который обустраивал этот участок ещё в начале семидесятых. Григорий открыл коробку и тут же поморщился от острого запаха полуразложившейся химии. Тем не менее через день, когда у него начался жар, парень решил всё-таки разобраться с аптечкой повнимательнее. При тщательном осмотре в ней обнаружились: две упаковки аспирина, две — анальгина, стрептоцид, коробочка тетрациклина, два пузырька йода, индивидуальный перевязочный пакет и ещё какая-то мелочь. Григорий осмотрел этот набор с некоторым недоумением, а затем решил сразу нанести «химический удар», как он сам это позже называл: проглотил с горячим чаем таблетки тетрациклина и добавил две таблетки аспирина. После чего снова провалился в сон на полдня. На следующее утро его трясло, как в лихорадке, страшно болела голова, но, странное дело, он неожиданно почувствовал общее улучшение состояния. Нога вроде чуть-чуть стала остывать и не так уже болеть. Вечером он повторил приём таблеточного коктейля и снова забылся. Ночью опять снились кошмары: изба заплывала льдом, вмораживая его в наледь. Проснулся он совершенно ослабевшим, но общая температура снизилась до вполне приемлемого уровня. Нога оставалась по-прежнему горячей, но это почему-то уже не так тревожило.
Шёл пятый день его заключения в избушке. Почему-то очень захотелось снять шину и посмотреть, что под ней. Разум подсказывал, что делать этого лучше не надо, но нездоровое любопытство подбадривало: давай! И разум всё-таки победил. Тем более что пульсирующая боль прошла, осталась только ноющая, а с ней уже можно было как-то жить. На относительно свежую голову он поглядел на гору дров: она ощутимо уменьшилась за эти дни, но если подходить экономно, должно хватить ещё дней на пять-семь. Он затопил печь: что-то подсказывало, что режим экономии горючего можно немного смягчить. Поел немного мясного бульона с вермишелью. Захотелось чего-то ещё — и это очень обрадовало, ведь появился аппетит, а значит, он пошёл на поправку. После еды Григорий достал точильный брусок и трёхгранный напильник. В его распоряжении было всего два инструмента для добывания дров — топор и пила-ножовка, — и он решил привести оба в предельно эффективное состояние. После того как половина зубцов на пиле приобрела бритвенную остроту, он почувствовал усталость. Таблеток тетрациклина осталось всего на один заход, но откуда-то он знал, что лекарства пьют «сериями», и потому, давясь, проглотил положенную горсть.
На следующее утро нога приобрела такую же температуру, что и весь остальной организм. Правда, немного кружилась голова и во всём теле чувствовалась слабость, но это была уже та слабость, которая означала начало выздоровления. Человек боролся с болезнью — и победил её. На седьмой день после происшествия Григорий первый раз вышел из избушки уже не по нужде, а просто так: присел на пень для колки дров и принялся разглядывать лежащий перед избой кусок тайги. По редколесью шёл его основной путик, а в тридцати километрах ниже отсюда стояла его основная изба. Но пока эти тридцать километров были для него не ближе, чем обратная сторона Луны. Сразу за рекой начинались отроги хребта Билибина, летом сплошь покрытые вездесущим стлаником, а сейчас зализанные белым муссом снежного покрова. Иногда с хребта налетал слабый ветерок и шуршал в чёрных лиственничных ветвях и в отверстии дымовой трубы. Откуда-то сверху, перепархивая с ветки на ветку, прилетела кедровка. Крэкнула несколько раз, оглядела человека круглым чёрным глазом, крэкнула снова и упорхнула вниз по реке. Григорий примерился было в неё из малокалиберной винтовки, но кедровка должна была упасть в двух десятках метров от избушки, а это расстояние он пока ещё считал для себя непреодолимым. Не стоило рисковать, чтобы добыть меньше ста граммов птичьего мяса. И ему ещё подумалось, а сегодня ведь двадцать первое декабря, «солнцеворот»; через десять дней Новый год. «Что-то меня как стукнуло: я буду его здесь встречать, в полном одиночестве. Даже не у себя на базе, где у меня и радио есть. А вот так — в тишине, у печки, хлебая бульон. И ещё подумалось: как раз к Новому году у меня и весь запас нарубленных дров закончится…»
Спустя пару дней Григорий сделал свою первую вылазку за дровами. Приладил под мышку что-то вроде костыля и подковылял к одной из облюбованных сушин. Хорошо наточенная и разведённая ножовка резала лиственницу как нож масло. Он откромсал от упавшего ствола четыре кругляка, такого размера, чтобы влезали в топку печки, оставшуюся часть подтащил поближе к избе и положил на «дровяной пень». Нога снова сильно разболелась, и Григорий решил сделать перерыв на пару дней. В эти дни выпал небольшой снег. И охотник увидел, как вдоль опушки, буквально в нескольких метрах от зимовья, словно горсткой пальцев прочертился след соболя. «С одной стороны — ничего удивительного. Живу я тише воды, ниже травы, выхожу только по крайней надобности. А молодые собольки себе места подыскивают, кочуют по тайге, откуда им знать, что человека надо остерегаться? В общем, поставил я капкан под след. Честно, от нечего делать поставил».
Отхряпал ещё три чурбака от лесины — уже потолще, их колоть надо было. Попробовал расколоть. Да, больно, сильно в ноге отдаётся, но потерпеть уже было можно. На следующее утро Григорий протоптал тропинку ко второй сушине. Собственно, так он и решил осваивать окрестности: выбрать точку на местности не более чем в ста метрах, мелкими шагами протоптать к ней тропу и на следующий день, когда снег схватится, рубить дрова. Или ещё что делать… Что ещё делать, было ему пока не совсем понятно, но безделье томило его очень сильно. В конце концов, ему было всего двадцать восемь лет. К Новому году Григорий передвигался по избе и в её ближайших окрестностях уже довольно уверенно — конечно, в шине и с костылём, но тем не менее: и дрова уже рубил, и даже валил небольшие лесины. С целью экономии сил продолжал поддерживать в бритвенном состоянии как топор, так и ножовку. «Только тогда я и понял, как удобно всю снасть острой держать. Так, обычно, внимания на это не обращаешь: затупилась ножовка — и пёс с ней, сила дурная, палку всё равно перегрызёшь. А сейчас я каждую каплю этой силы берёг и уж на морозе её точно не тратил. Каждый вечер на нары сяду, керосиновую лампу зажгу и напильничком по зубьям — вжик-вжик, вжик-вжик…» Кроме того, парень начал валить на дрова сырые лиственницы — те, до которых смог дотоптаться. Гора дров в избе понемногу росла, и вылазки из избушки становились всё продолжительнее.
Наступила новогодняя ночь. Сам момент перемены дат Григорий, по его честному признанию, проспал. Но наутро тайга приготовила ему ещё один подарок: в капкан, поставленный буквально возле порога избушки, попался соболь! «Это было для меня как сигнал: всё, хватит, кончай бездельничать! Буквально за три дня я протоптал около километра путиков и поставил ещё три капкана. И надо же — через три дня поймал ещё двух соболей!» А в этом ничего удивительного не было. Охотник просто случайно поймал то, что принято называть «ходом» зверя. Надо сказать, он моментально понял, с чем имеет дело, и перекрыл ловушками всю долину реки — от борта до борта. Этот шаг принёс ему до середины января ещё восемь зверьков. К 15 января Григорий решил, что пора снимать шину. Нога уже выглядела совершенно как обычно, только при надавливании ещё немного болела и на кости прощупывался какой-то нарост. Тем не менее на лыжи охотник вставать опасался. Неподалёку от избы он нашёл подходящую сухую чозению, свалил её и изготовил новую лыжу взамен порезанной для шины. Выручало, конечно, и то обстоятельство, что по-настоящему глубокий снег так и не выпал. Поэтому он пробил ещё несколько дополнительных пеших путиков и очень вдумчиво расставил оставшиеся капканы. Удача продолжала сопутствовать охотнику. Вдумчиво, потихоньку, на очень небольшом участке он сумел взять полтора годичных плана по пушнине. Безусловно, ему повезло. Фарт, охотничью удачу, ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов. Однако лёжа на лежаке долгими зимними вечерами и слушая треск растопленной печки, Григорий анализировал свою нынешнюю охоту и понимал: в этом сезоне он победил «не числом, а уменьем». Дело в том, что в Колымском регионе у охотников-промысловиков было принято облавливать обширные районы с большим количеством капканов. Грубо говоря, человек проходил десятки километров, разбрасывая на пути ловушки, большой процент которых никогда ничего не ловили. То есть зверя «брали» по методу больших чисел. А вот когда Белов в результате травмы был вынужден ограничить район промысла непосредственно окрестностями зимовья, ему одновременно пришлось разгадывать ребусы, которые задавали близлежащие оседлые звери, и решать, какими тропами будут двигаться проходные соболя именно на этом крохотном участке. Приходилось вести промысел не по площадям, а исходя из знания повадок зверя. И этот экзамен, так же как и экзамен на выживание, Григорий сдал на отлично.
В конце января он потихоньку, всё ещё прихрамывая, выбрался наконец на свою базовую избу, а потом вышел на зимник, где в балке-переходнушке его уже ожидал Семён Кривов. Григорий похвастался удачным сезоном, а затем, просто к слову, рассказал, что в самом начале промысла сломал ногу. Семён очень внимательно поглядел на самого Белова, на его узел с пушниной, затем снова на парня — и поднял его на смех. Не помогло ничего — даже прощупывание голени, на которой продолжала отчётливо читаться костная мозоль. Кривов клялся и божился, что ни один охотник просто не в состоянии ходить по путикам, ну а уж тем более выполнить план, если посреди сезона сломает ногу и будет лелеять её в избушке. Обозлённый Григорий предложил поспорить на ящик водки и по приезде в посёлок добровольно поехал на обследование. Когда результаты рентгена были обнародованы и врачи подтвердили, что перелом действительно имел место, все вышедшие из тайги промысловики целую неделю пили за здоровье и изворотливость своего коллеги. Вот такая вот интересная история произошла с охотником-промысловиком Григорием Беловым.