Старенький паз трясло на ухабах, и Алена Сергеевна Соловьева каждый раз вздрагивала, хотя уже давно перестала смотреть в окно. Сидела, прижав к коленям дорожную сумку, и смотрела в пол: на грязный резиновый коврик, на чьи-то сапоги напротив, на стаканчик из-под кофе, который катался по проходу туда-сюда при каждом повороте. Где-то на заднем сиденье ехала пожилая женщина с двумя курами в клетке. Куры молчали. Автобус скрипел, гремел и пыхтел, словно жаловался на дорогу.
Алене было 35 лет. Вещей у нее немного: дорожная сумка, папка с документами на дом и ноутбук в рюкзаке. Ничего лишнего. Городская квартира опустела. Бывший муж собрал свои книги и инструменты еще в прошлом месяце. А Алена к тому времени уже не плакала. Просто сидела у окна, смотрела на чужой двор и думала: вот так, значит, выглядит конец.
Не кричит. Не хлопает дверью. Просто собирает вещи и уходит. Она ехала в деревню Озерки не потому, что очень хотела. Она ехала потому, что больше некуда было ехать. Автобус остановился у покосившегося указателя с надписью «Озерки». Буквы местами облупились, но прочитать их еще можно было. Алена встала, взяла сумку и попрощалась с водителем. Тот кивнул, не отрываясь от дороги, — деловой человек.
Автобус уехал, стало тихо. Тишина была такая, что Алена невольно подняла голову. По обеим сторонам дороги тянулись тонкие белые березы с пожелтевшими листьями. Где-то за ними блестела на солнце речка. Пахло сыростью, прелой листвой и чем-то сладким — то ли яблоками, то ли медом, она не сразу разобрала. Высоко в небе кружила какая-то птица.
Алена немного постояла, вдыхая этот непривычно густой после города воздух. Потом подхватила сумку и пошла по проселку в сторону деревни. Озерки она помнила хорошо, хоть и не была здесь много лет, с тех пор как умерла мать. Тогда она приезжала на похороны, потом несколько раз навещала могилу, а потом и вовсе перестала. Городская жизнь затягивает, как трясина.
Не успеешь оглянуться, как уже по пояс в ней, а дороги назад не видно. Деревня была небольшая, домов сорок, может, чуть больше. Крепкие бревенчатые избы соседствовали с более поздними кирпичными постройками. У каждого дома — огород, сарай, баня, сад. Заборы разные: у кого новые доски, у кого старый плетень.
На улице ни машины, ни человека. Только кот сидел на столбике у ворот и смотрел на Алену с тем особым кошачьим спокойствием, которому позавидовал бы любой философ. Дом ее родителей стоял в конце деревни, почти у самого пруда. Алена нашла его сразу, он стоял такой же, как в ее воспоминаниях, только заметно обветшал за эти годы. Бревенчатый, с резными наличниками на окнах, с крыльцом в три ступени.
В палисаднике высохшие стебли мальвы, а еще цветы ее матери. Береза разрослась и теперь отбрасывала тень на половину крыши. Ключ был у соседки Зинаиды Тихоновны, она присматривала за домом, сколько могла. Алена постучалась к ней, забрала ключ, выслушала:
— Ой, Аленка, вернулась все-таки! Ну и слава богу, дом-то скучает.
Зинаида Тихоновна, маленькая сухонькая старушка в стеганом жилете и платке, крепко обняла ее по-старушечьи.
И Алена вдруг почувствовала в горле что-то тугое, мешающее. Отвернулась, будто смотрела на огород. Поблагодарила. Пошла к своему дому. Дверь поддалась не сразу, разбухшая от сырости. Алена толкнула ее плечом, и та с протяжным скрипом открылась, выпустив наружу запах затхлого воздуха, холода и пыли. В сенях пахло по-особенному: сушеными яблоками, дымом, старым деревом.
Алена не придумала бы этот запах специально, но узнала бы его сразу, как узнают голос матери после долгой разлуки. Она остановилась в дверях и несколько секунд просто стояла, не заходя внутрь. Потом вошла. Сени были узкие, темные. Слева — чулан, дверь снизу подперта кирпичом. Справа — рукомойник со ржавым носиком, а под ним — алюминиевый таз. Дальше — приоткрытая дверь в избу.
В избе было холодно, как в погребе. Большая комната, такая же, как в воспоминаниях, только меньше. В детстве она казалась огромной, а теперь — стол у окна, буфет с треснувшим стеклом, два стула, диван в чехле, икона в углу. В центре — русская печь, когда-то давно побеленная, теперь с серыми пятнами от сырости. На полке над окном — несколько книг и сухая ветка вербы, оставшаяся с прошлой весны, а то и с позапрошлой.
Алена медленно прошла по комнате. Провела пальцем по столу — пыль. По буфету — пыль. По подоконнику, где стоял мамин глиняный горшок с давно засохшей геранью, стелилась пыль. Занавески пожелтели, но были целые. Поправила икону. Постояла у фотографии на стене. Вот отец, молодой, смеется. Вот мать в саду с ведрами.
Вот сама Алёна лет семи, толстые косы, белый фартук. Неожиданно на глаза навернулись слезы. Не от того, что было плохо, а от того, что было знакомо. До боли, до самого нутра знакомо. Она вытерла лицо рукавом и подошла к печи. Печь давно не топили, это было ясно с самого начала. Заслонка примерзла изнутри, в топке лежал тонкий слой старой золы, и пахло из нее чем-то холодным, мертвым.
Алена нашла в сарае дрова — несколько березовых поленьев, подмокших снизу. Принесла, уложила как надо, крест-накрест, берестой вниз. Чиркнула спичкой. Дым повалил не в трубу, а в комнату. Она отскочила, закашлялась, замахала руками. Дым был густой, едкий, серый. Алена открыла окно, распахнула дверь в сенях, присела у печи и попыталась разобраться.
Задвинула заслонку до конца, потом снова открыла, заглянула в топку, потянула за рычажок в поддуве. Ничего не понимала. Она выросла в этом доме, но мать никогда не подпускала ее к печи. «Не твое дело, еще обожжешься». А потом был город, газовая плита, стеклокерамика, горячая вода из-под крана. Двадцать лет, и вот она стоит перед топкой, как перед иностранным словарем, и ни слова не понимает.
— Тягу перекрыла, — раздался голос со двора. — Оттого и дымит.
Алена резко обернулась. В дверях сеней стоял мужчина, высокий, в рабочей телогрейке, кирзовых сапогах, с крупными руками, испачканными машинным маслом. Лет сорока с небольшим. Лицо загорелое, спокойное, с ранними морщинами у глаз — от солнца и работы, а не от городской суеты. Алена молча смотрела на него секунду-другую.
Она узнала его. Не сразу, много воды утекло, но узнала.
— Николай? — спросила она.
Он кивнул.
— Николай Рябинин. Я живу через два дома отсюда.
— Значит, вернулась.
Это не было вопросом. Просто констатация факта, как умеют говорить деревенские — всё сразу и без лишних слов.
— Вернулась, — сказала Алёна. — Переждать немного.
Николай посмотрел на неё спокойно, без любопытства и жалости, чего она, пожалуй, боялась больше всего.
— Погоди, — сказал он. — Сейчас поправим.
Вошел, наклонился к печи, сделал несколько движений, открыл вьюшку, поправил заслонку, подул в трубу снизу. Потом достал из кармана старую газету, скомкал ее, поджег и бросил в топку. Огонь разгорелся, и на этот раз дым пошел куда надо.
— Печь просто застоялась, — объяснил он, не оборачиваясь. — Тягу перекрыли на зиму, а я забыл открыть. Дрова еще надо колоть. У тебя есть колода?
— Не знаю, — призналась Алена. — Пойду в сарай посмотрю.
Он вышел, и Алена услышала, как во дворе звонко стукнул топор. Раз, другой, третий — ровно и без спешки, как умеют только те, кто владеет этим мастерством с детства. Она стояла посреди комнаты и слушала. Тепло постепенно наполняло избу, сначала у печи, потом дальше. Пахло горящей берестой и чуть-чуть смолой.
Алена сняла куртку и повесила на гвоздь у двери. Николай занес дрова, аккуратно сложил их у печи, поленце к поленцу, и только потом принял стакан чая, который Алена кое-как заварила на электрической плитке, найденной в чулане. Чай был слабый, без молока, в кружке с отколотой ручкой.
— Спасибо, — просто сказал он.
Сели за стол. За окном начало сереть, день угасал, осень уже взяла свое. Говорили негромко, как говорят двое, которые давно не виделись, но и не стали чужими.
Николай немногословно, по делу, спросил, надолго ли она приехала, есть ли у нее кто-то в городе, кому можно позвонить в случае чего. Спрашивал не из любопытства, а по-соседски. Алена ответила коротко: не знает, надолго ли, в городе никого особенного нет. Помолчала и добавила: недавно развелась. Сказала это ровно, как о погоде. Николай кивнул, не стал ничего комментировать.
За это она была ему благодарна. Потом сам сказал, без предисловий:
— Жена у меня умерла несколько лет назад. Живу один.
Сказал и замолчал, уставившись в кружку. В этом молчании не было ни просьбы о сочувствии, ни желания продолжать разговор. Просто сказал, чтобы знала, и все. За окном скрипнула калитка. Соседская корова возвращалась домой с луга, а за ней неспешно брел дед в кепке. Мычание было глухое, домашнее, привычное.
— Ты помнишь выпускной? — вдруг спросила Алена.
Николай посмотрел на нее.
— Помню.
— Ты тогда меня провожал до калитки.
— Ну, провожал.
Алена впервые за этот день по-настоящему, без усилий, улыбнулась.
— Небось думал, что городская приехала и не вспомнит.
Николай немного помолчал, потом спокойно сказал:
— А что тут было думать? У каждого своя дорога.
Это была правда, простая и без обид. И Алене от этой правды почему-то стало легче, чем от любых утешительных слов, которые она слышала за последние месяцы. Николай ушел, когда совсем стемнело. Предупредил: завтра с утра придет посмотреть теплицу, пока не подморозило. Алена вышла проводить его за калитку.
Постояла, слушая, как его шаги стихают на темной улице. Вокруг было тихо. Где-то вдалеке лаяла собака. Пахло дымом из чужих труб, по всей деревне уже топили. К ночи с пруда тянуло сыростью и ряской. Алена подняла голову. Небо над Озерками было чистое, с первыми звездами, такого в городе не бывает. Она стояла и смотрела вверх, пока не замерзла.
Потом зашла в дом, задвинула засов и подбросила в печь еще пару поленьев. В избе было тепло. По-настоящему тепло, не от батарей, а от настоящего огня, от живого дерева. Алена легла на диван, укрылась старым маминым одеялом, пахнущим лавандой и нафталином, и впервые за долгое время не думала ни о чем важном. Просто слушала, как потрескивает печь. Как шумит береза под окном.
Как где-то в темноте перекликаются последние в этом году петухи. Она крепко спала. Наступило шумное утро, деревня просыпалась без жалости. Петух у соседей заголосил еще в темноте, потом во дворе загремело ведро, потом на другом конце улицы заворчал трактор. Алена открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где она. Потом вспомнила. Она посмотрела на узор обоев, на потолочную балку, на икону в углу, и все встало на свои места.
Она встала, нашла в чулане старый чайник, поставила на плиту и, пока ждала, вышла во двор. Утро было серое, прохладное, над прудом висел туман. По огороду прыгал дрозд, деловитый, ни на кого не обращающий внимания. В соседнем дворе Зинаида Тихоновна уже кормила кур, приговаривая вполголоса: «Ну-ну, не толкайтесь, всем хватит, батюшки!» Алена обошла двор. Увидела теплицу и остановилась.
Она сильно покосилась. Каркас прогнулся под тяжестью прошлогоднего снега, один бок просел, пленка в трех местах порвалась и висела клочьями. Внутри грядки, сорняки по колено. Забор у огорода покосился, одна секция совсем упала. Колодец, крышка разбухла, цепь проржавела. Алена смотрела на все это и чувствовала, как ее городская уверенность улетучивается.
«Я справлюсь, я разберусь». Эта мысль тихо уходила куда-то, как вода в землю.
— Теплицу еще можно спасти, — сказал Николай у нее за спиной.
На этот раз она не вздрогнула. Уже привыкла, что он приходит бесшумно.
— Ты рано пришел, — сказала она.
— Так солнце уже давно встало.
Они переглянулись. Алена чуть усмехнулась.
— Заходи, чай пить будем. Потом теплицей займемся.
Они работали весь день. Николай принес из мастерской кусок нового профиля, нашел в сарае несколько досок, выпрямил каркас и закрепил его. Алена держала, подавала, подталкивала, куда нужно. Натянули новую пленку. Прополоть грядки Алена взялась сама. Это было понятно и просто, нужно было только набраться терпения. Они много молчали. Говорили по делу.
— Вот сюда дави, — объяснял Николай, показывая, как крепить планку. — Не силой, а умом. Дерево спешки не любит.
— Это что, намек? — спросила Алена.
— Нет, это про дерево.
Она засмеялась. Он нет, но в уголках его глаз что-то промелькнуло. К вечеру теплица стояла ровно. У Алены болела спина, руки были в земле, ноготь на большом пальце обломился. Но она смотрела на результат и чувствовала что-то странное, забытое.
Что-то похожее на удовлетворение. В городе она могла написать отчет, провести переговоры, договориться с поставщиком, составить смету, и все это куда-то улетало: утром сделано, к вечеру уже не помнишь. А здесь стоит теплица, никуда не денется. Учишься не торопиться. Спросил Николай, убирая инструмент. Алена посмотрела на него.
— Пытаюсь, — честно ответила она.
Николай кивнул, как будто это был правильный ответ.
Ушел, когда начало темнеть. У калитки обернулся.
— Завтра надо смородину обрезать. Иначе весной толку не будет.
— Ты что, не работаешь? — удивилась Алена.
— Работаю. С утра до обеда. А потом есть время.
Он ушел. Алена смотрела ему вслед. Где-то за огородами у забора разговаривали соседки, голоса были негромкие, но слышные в вечерней тишине. Алена не прислушивалась. Но одно слово все-таки долетело до нее — «Рябинин», — а следом раздался смешок.
Алена закрыла калитку. Вошла в дом. Подбросила дров в печь. В Озерках быстро темнело, по-осеннему. В деревне рано гасили свет, люди вставали с солнцем и ложились спать тоже с солнцем. В этом ритме было что-то разумное, но она давно разучилась это понимать. Она легла не сразу, сидела у печи и смотрела на огонь. Думала о теплице. А Николай?
О том, что завтра надо разобрать чулан и найти нормальное ведро. О городе она не думала вовсе. Прошло несколько дней, и Алена начала привыкать к деревенскому ритму жизни. Медленно, как привыкают к тесной обуви. Сначала натирает, потом ничего, а потом и не замечаешь. Вставала она рано. Не потому что хотела, а потому что петух у Зинаиды Тихоновны вставать поздно просто не позволял.
Сначала Алена злилась, накрывала голову подушкой, потом смирилась. В Озерках у всего свое расписание, и оно не спрашивает, удобно тебе или нет. Утром печь, чай, огород. Огород оказался больше, чем казался поначалу. Там была картошка, которую нужно было дочистить и убрать в погреб, кусты смородины, давно не стриженные, и яблони в саду — старые, кривые, но живые, усыпанные мелкими кисловатыми яблоками.
Алена собирала их в ведро, пальцы липли от сока, и она чувствовала что-то тихое и очень давнее. Как будто ей снова 12 лет, как будто мама где-то здесь, за углом дома. Николай приходил через день, а иногда и каждый день. Без предупреждения, просто появлялся у калитки: доска у крыльца совсем сгнила, надо менять, или колодец чистить, пока не промерз. Работал молча, обстоятельно, без суеты.
Алёна не мешала и помогала, когда он просил. Между ними установилось что-то вроде привычки. Еще не близость, но уже и не чудо. За чаем говорили о разном: о том, что в этом году много яблок — к холодной зиме; о том, что дорогу до райцентра снова не починили; о том, что у Петровых родился теленок, а ветеринар добрался до них только на третий день. Алена слушала и думала, что в городе она говорила совсем по-другому.
Там были деловые разговоры, срочные звонки, переписка, которую нужно было прочитать до того, как лечь спать. А здесь — теленок у Петровых. И это, как ни странно, не казалось пустым. Она поймала себя на этой мысли однажды вечером, когда сидела у печи и штопала старое полотенце, найдя в чулане иголку с ниткой, как делала ее мать, считавшая, что выбрасывать вещи — грех. Алена штопала и думала: когда она в последний раз делала что-то без дедлайна?
Без срока сдачи? Просто так, потому что надо и не горит? Не вспомнила. В магазин она зашла на четвертый или пятый день, чтобы купить муку, соль и подсолнечное масло. Магазин был один на всю деревню, небольшой, с тремя полками и холодильником, который гудел низким ровным звуком. За прилавком стояла Валентина Егоровна, продавщица, женщина лет пятидесяти, с пышной укладкой и серьгами-кольцами, которые покачивались при каждом движении головы.
Она встретила Алену приветливо, почти радостно.
— О, Аленка! Вернулась, значит. Ну надо же! А мы слышали, слышали. Надолго?
— Пока не знаю, — ответила Алена.
— Ну и правильно. Дом-то стоит, жалко бросать.
Валентина Егоровна отмерила муку, а потом как бы невзначай добавила:
— Ты смотри, Николай-то тебе помогает?
— Помогает, — ровным голосом ответила Алена. — Сосед же!
— Ну да, ну да, — согласилась Валентина Егоровна и замолчала с таким видом, который говорил яснее всяких слов. — Понимаем, конечно, как же.
Алена взяла покупки, поблагодарила и вышла. На крыльце магазина сидели двое — Клавдия Чернова, крепкая женщина лет шестидесяти в темном платке, и молодуха Надежда Громова, невестка соседки, которую Алена почти не помнила. Они разговаривали, но при виде Алены на секунду замолчали. Потом Клавдия Чернова кивнула — вежливо, сухо, как кивают малознакомым людям. Алена ответила тем же и пошла домой.
Она не придала этому значения. Мало ли, деревня, люди живут тесно, присматриваются к чужакам. Это нормально. Значение она придала этому через несколько дней. Зашла к Зинаиде Тихоновне за банкой квашеной капусты, которую та обещала. Старушка тепло встретила ее, усадила за стол, налила чаю из самовара — пузатого, медного, начищенного до блеска. Пили, разговаривали, и тут Зинаида Тихоновна вдруг сказала — негромко, но прямо.
— Аленушка, ты уж не серчай, но скажу тебе. Тут кое-что поговаривают.
Алена подняла глаза.
— Про Николая, — добавила Зинаида Тихоновна. — Что это он у тебя часто бывает?
Алена на секунду замолчала.
— Он помогает по хозяйству. Соседи, все по закону.
— Я-то понимаю, — кивнула Зинаида Тихоновна. — А другие, чай, не понимают. Или не хотят понимать.
Старушка погладила кружку ладонью, как гладят что-то живое.
— Ты не знаешь, кто у нас этим больше всего промышляет?
— Тамара? — спросила Алена, вспомнив смешок у калитки в тот первый вечер.
Зинаида Тихоновна только головой покачала. Тамара Беляева работала в деревенской библиотеке. Алена мельком видела ее. Высокая, прямая женщина лет сорока пяти, с тугим узлом на затылке и взглядом человека, который всегда знает что-то, чего не знают другие. В Озерках ее уважали за начитанность, за порядок, за то, что при ней в библиотеке было чисто.
Но и побаивались тоже. Тамара все замечала и не держала в себе.
— Она давно на Николая заглядывается, — сказала Зинаида Тихоновна просто, без осуждения. — Уже не первый год. А он — Нине. Вежливо, но Нине. Вот и кусает теперь.
Алена слушала молча. Чай в кружке остывал.
— Ты не обращай внимания, — добавила Зинаида Тихоновна. — Перемелется. Тут всегда так: поговорят и успокоятся.
Алёна кивнула. Поблагодарила. Взяла капусту и пошла домой.
Но дома сидеть не могла. Ходила из угла в угол, потом остановилась у окна и долго смотрела во двор, на теплицу, на аккуратно сложенные у забора дрова, на вычищенный колодец. На все, что Николай успел сделать здесь за эти несколько дней. Что-то внутри нее сжалось. Медленно, неприятно, как сжимается сердце, когда ждешь чего-то плохого. Она вспомнила город. Пустую квартиру.
Развод, который случился не громко и не страшно, а просто устало: «нам с тобой не по пути». После этого она каждое утро надевала деловой костюм, как надевают пальто, шла на работу, улыбалась коллегам, отвечала на письма и на вопросы: «Ну как ты, нормально?» — «Нормально», а внутри было тихо и пусто, как в нежилом доме. Она приехала сюда, чтобы перевести дух. Не за счастьем, не за Николаем, не за прошлым. Просто перевести дух. А теперь еще и судят.
Алена отошла от окна. Взяла телефон, посмотрела на непрочитанные сообщения от бывших коллег. Положила обратно. На следующий день Николай пришел с утра, принес доску для крыльца и молоток. Алена открыла ему, но была немногословна. Говорила коротко. На вопрос «все в порядке?» ответила «да, все хорошо», хотя по ее лицу было видно, что это не так. Николай не настаивал.
Молча починил крыльцо, выпил чай стоя, у печи, и уже у двери сказал:
— Если что не так, скажи.
— Все так, — ответила Алена.
Он ушел. Алена смотрела в окно, как он идет по улице, ровно, спокойно, ни на кого не оглядываясь. У соседнего дома стояла Надежда Громова с ведром и что-то тихо говорила ему вслед, так тихо, что он не слышал. Николай не остановился. Алена отвернулась. В тот же день она пошла в магазин. Сызнова закончился чай.
Подойдя к крыльцу, она услышала голоса внутри. Клавдия Чернова и Тамара Беляева, она узнала их сразу. Алена остановилась у двери, не заходя внутрь. Не специально, просто замерла.
— Рябинин-то туда каждый день ходит, — говорила Тамара Беляева. Голос у нее был ровный, негромкий, но хорошо слышимый. — Я уж думаю, не жалеет ли он потом.
— Так ведь помогает же, — сказала Клавдия Чернова. — Мало ли, крышу починить, то да се.
— Да ну, — усмехнулась Тамара. — Каждый день-то. У городских свои манеры. Что, мужика сама найти не может? Своих нет, так за чужого взялась.
Небольшая пауза.
— Так он же неженатый, — осторожно заметила Клавдия Чернова.
— Ну и что? Неженатый, да вдовец. Все равно как семья. Нехорошо.
Алена стояла у двери и чувствовала, как горит ее лицо. Даже не от злости, а от чего-то более старого и неприятного. От стыда. Странный, незаслуженный стыд, который все равно не дает покоя, потому что это было сказано вслух, и теперь уже ничего не вернуть.
Она не зашла. Повернулась и пошла домой без чая. Вечером Николай снова пришел, принес от Зинаиды Тихоновны молоко, которое та велела передать. Алена взяла молоко, поставила на стол и сказала, не глядя на него:
— Николай, ты, наверное, пока не заходи.
Он помолчал.
— Почему?
— Потому что говорят, — сказала Алена коротко, прямо. — Я в городе умею не обращать внимание, а тут не умею. Еще и тебе лишнее ни к чему.
Николай стоял у двери, смотрел на нее. Лицо у него было спокойное, но что-то в нем все-таки сдвинулось, едва заметно, только в глазах.
— Говорят? — спросил он.
— Неважно.
— Тамара, —сказал Николай.
Алена не ответила. Это само по себе было ответом. Николай помолчал еще секунду, потом сказал:
— Люди всегда говорят.
— Это не повод.
— Для меня — повод, — тихо сказала Алена. — Я уже ни в чем не виновата.
Ни в разводе, ни в том, что вернулась сюда, ни в том, что сосед помогает. Но почему-то каждый раз чувствую себя виноватой. Голос ее не дрогнул. Но Николай понял, она видела, что понял. В деревне умеют слышать то, что скрыто между слов.
— Ладно, — сказал он после паузы. — Как хочешь.
Вышел. Скрипнула калитка. Алена осталась одна. На столе стояло молоко. Трещала печь. За окном темнело.
Она сидела и думала, что сделала что-то не так. Или так. Она не понимала. Просто сидела и слушала, как потрескивает огонь. И это был единственный звук, который сейчас не требовал от нее ответа.
Ночью не спалось. Алена лежала на спине и смотрела в потолок, где от печного тепла чуть подсохла побелка и появились тонкие трещинки, такие же, как в детстве. Она их узнала. Думала о том, что деревня — не то место, где можно спрятаться. Она думала, что едет прятаться, а оказалось, что едет на свет, где все видно. Каждое движение, каждый шаг, каждый гость у калитки.
С непривычки это давило, как тесная рубашка. Но потом она вспомнила теплицу. Починенное крыльцо. Огонь в печи, который Николай развел в первый же вечер, без слов, без каких-либо условий, просто потому, что надо. Она вспомнила его голос: «Люди поговорят и устанут. А ты живи!» Алена повернулась на бок и закрыла глаза. За окном шуршали березы, тихо, ровно, как дышат во сне.
После того разговора, когда Алена попросила Николая заходить пореже, несколько дней стояла тишина. Не той тишины, которая бывает, когда все хорошо. Той, что бывает, когда что-то надломилось, и обе стороны делают вид, что нет. Алена занималась хозяйством одна: перебирала картошку в погребе, белила стену в горнице, где штукатурка пошла мелкими трещинами. По вечерам читала материны старые книги при свете керосиновой лампы.
Электричество порой мигало, а лампу она нашла в чулане и сама наладила, что само по себе было маленькой победой. Николай не приходил. Алёна не признавалась себе, что ждала. Но когда на третий день скрипнула калитка и за забором мелькнула его фигура, что-то в ней незаметно расслабилось. Он заглянул как бы невзначай, принёс старый насос, который обещал починить ещё неделю назад. Поставил у сарая, сказал, что работает. Весной пригодится.
Алёна ответила:
— Спасибо.
Они немного помолчали, и в этом молчании уже не было прежней настороженности. Оно стало чуть мягче, как бывает, когда двое понимают друг друга. Зря поспорили, но кто первый признает свою неправоту, непонятно.
— Яблок много осталось? — спросил Николай.
— Целое ведро в сенях, — сказала Алена. — Мелкие, кислые.
— Из кислых лучше всего пирог получается.
Она помолчала.
— Я не умею печь пироги.
— Мама что, не учила?
— Я вечно убегала, — просто ответила Алена. — Некогда было.
Он ничего не сказал. Только посмотрел на нее — не осуждающе, скорее задумчиво, как будто понял о ней что-то такое, что она сама еще не успела сформулировать.
— Приду завтра, — сказал он. — Я тебя научу.
На следующий день он пришел с утра. Принес пачку сливочного масла и банку меда со своих пасек, темного, густого, пахнущего гречихой. Алена достала муку, нашла в буфете мамины чашки и деревянную скалку.
Они долго возились с тестом, Николай объяснял, Алёна слушала и делала — не без ошибок, но сосредоточенно, высунув от усердия кончик языка, как в детстве, когда писала прописи. Яблоки чистили вместе, за столом, и разговор шёл сам собой, негромкий, неспешный, ни о чём особенном. О том, что в этом году заморозки пришли поздно. О том, что дед Василий Пастухов с другого конца деревни опять повздорил с трактористом из-за вспашки. О том, что у Алены засохла смородина из-за жуков и надо весной опрыскать кусты.
Пирог получился кривоватым, один бок поднялся выше другого. Но пах он так, что Алёна на минуту зажмурилась прямо у открытой духовки. Запах яблок, горячего теста и мёда — это был запах её детства, такой острый и узнаваемый, что от него почти физически болело сердце.
— Хороший пирог, — сказал Николай, попробовав его. — Кривой — это неважно. Вкус не в форме.
Алена посмотрела на него. Он сидел за столом в своей неизменной телогрейке, держал кружку обеими руками. Вид у него был совершенно спокойный, как у человека, которому хорошо там, где он сидит, без всяких усилий и притворства.
Она подумала, когда в последний раз вот так с кем-то сидела. Просто сидела, никуда не торопясь, не думая о том, что нужно ещё куда-то успеть. Не вспоминала. Вечером в клубе собрались по случаю. Зинаида Тихоновна позвала.
— Там концерт будет. Школьники танцуют. Приходи, Алёнушка. Нечего дома сидеть.
Алена пошла, чтобы не расстраивать старушку. Клуб был небольшой, с облупившейся сценой и рядами скрипучих деревянных стульев.
Пахло пылью, старыми занавесками и чаем из большого алюминиевого чайника, который стоял на приставном столике у входа. Народу собралось человек 30. Школьники и правда плясали неуклюже, зато от души: девочки в красных сарафанах, мальчики в вышитых рубашках. Алена сидела рядом с Зинаидой Тихоновной, смотрела, и что-то в ней постепенно оттаивало от этих детских серьезных лиц, от скрипа гармошки, от смеха в зале, когда один мальчик оступился и чуть не упал.
Потом был чай и разговоры, кто-то рассказывал про урожай, про соседнее село, про нового председателя. Тамара Беляева сидела через два ряда, Алена ее видела, но специально не смотрела в ее сторону. А потом, как будто случайно, но слишком точно для случайности, Тамара заговорила с соседками достаточно громко, чтобы ее слышали в соседних рядах.
— Некоторые в городах не смогли наладить свою жизнь, вот и едут по старым адресам. Не получилось там, попробуем здесь.
Смешок. Негромкий. Чужой.
Алена почувствовала, как у нее похолодело в груди. Не от злости, а от узнавания. Именно так это и работает. Не в лицо, не прямо, а вот так, сбоку, вполголоса, с улыбкой. Чтобы человек услышал, но не мог ответить, потому что вдруг не ему? Зинаида Тихоновна слегка пожала ей руку. Молча. Алена не ушла. Досидела до конца. Попрощалась. Вышла на улицу, где уже было темно и холодно, и пошла домой быстро, почти бегом, не оглядываясь.
Николай догнал ее у калитки.
— Подожди, — сказал он.
Она остановилась, но не сразу обернулась. Смотрела на темную улицу, на слабый свет в окне соседнего дома, на березу, качающуюся на ветру. Пахло сырой древесиной и холодной землей. Уже приближались первые заморозки, и по ночам трава становилась жесткой, как проволока.
— Не слушай ее, — сказал Николай.
— Я слышу, — ответила Алена. — Это разные вещи.
Он помолчал. Потом сказал негромко, но очень прямо, так что у нее по спине пробежал холодок, не имевший отношения к погоде.
— Алена, я тебя не забыл. Тогда еще не забыл. И сейчас не хочу делать вид, что ты мне безразлична.
Она молчала.
— Я ничего не прошу, — продолжил он. — Просто говорю как есть. Потому что в нашем возрасте уже незачем прятаться за вежливостью.
Алена стояла к нему спиной и думала: вот оно. Вот оно, то самое, от чего она всегда убегала раньше времени. Не от плохого. От хорошего. От настоящего. Потому что настоящее страшнее.
— Не надо, — сказала она наконец тихим ровным голосом. Она держала его обеими руками. — Пожалуйста, не сейчас.
— Хорошо, — ответил он без обиды, без давления, просто смирился и отступил.
Она зашла во двор и закрыла калитку. Не оглянулась. На следующий день пришло сообщение от бывшего коллеги Сергея Михайлова, с которым они когда-то работали в одной компании. Писал кратко: место освободилось, позиция хорошая, помнят ее, ждут ответа. Алена прочитала трижды. Потом убрала телефон. Потом снова достала.
Место было хорошее. Зарплата нормальная. Город знакомый, понятный, в каком-то смысле свой, хотя теперь и чужой. Она смотрела в окно на огород, на теплицу, на березу, которая уже почти осыпалась и стояла полупрозрачная, как вязаный платок на свету. Думала: что я здесь делаю? Собственно, переждать. Переждала. Чуть пришла в себя. Пришла. Зачем оставаться, если каждый шаг тут под чужим взглядом? Если говорят за спиной? Если Николай сказал то, что сказал, и теперь снова надо что-то решать?
Она встала, прошла в чулан, достала дорожную сумку. Часть 3. Снова хочется сбежать. После того вечера, когда Алена попросила Николая приходить не так часто, прошло три дня. Он не приходил. Алена убеждала себя, что так и надо. Что она поступила правильно. Что чужие языки — это серьезно, что репутация в деревне — вещь хрупкая, что лучше пережить это молча, не давая повода.
Убеждала и одновременно ловила себя на том, что каждый раз, слыша скрип соседской калитки, оглядывается. На то, что, выходя во двор, смотрит в сторону его дома. На то, что вечером, когда в окнах у него загорался свет, у нее от чего-то отпускало что-то внутри. Жив дома, все нормально. Это было глупо, она это понимала, но понимание ничуть не помогало. Дни шли своим чередом.
Алена работала по хозяйству: разобрала чулан, нашла там старые материнские банки с вареньем, несколько из них еще годились. Перебрала картошку в погребе, выбросила подгнившую. Заделала щели у порога, откуда тянуло холодом. Нашла старую паклю, кое-как законопатила. Каждое дело было маленькое, понятное, со своим началом и концом. Это успокаивало. Только вечера давались тяжело.
Вечером в доме было тихо. Не той тишиной, которую любишь после шумного дня, а той, которая давит, когда внутри слишком много несказанного. Алена топила печь, читала, иногда звонила бывшей подруге из города, Ольге, которая всегда говорила правильные слова, но сейчас они почему-то не попадали в нужное место.
— Ну и что ты там копаешь, картошку? — смеялась Ольга.
— Уже выкопала. Теперь убираю в погреб.
— Алена, ты серьезно? Послушай, тебе надо возвращаться. Здесь жизнь, здесь люди, здесь хотя бы нормальный кофе.
Алёна смотрела на печь. На белёсую трубу, на стены, увешанные ухватами, на связку сухих трав, висевшую под потолком ещё со времён матери. Мята, зверобой, что-то ещё.
— Здесь тоже жизнь, — сказала она. — Просто другая.
Ольга на секунду замолчала, а потом осторожно спросила:
— Ты там ни в кого не влюбилась? Случайно?
Алена рассмеялась. Попрощалась. Положила трубку. И еще долго сидела у печи, не отвечая на вопрос ни вслух, ни про себя.
На четвертый день Николай все-таки зашел. Не в дом, а к воротам. Принес дрова, сложил у забора вязанку березовых поленьев, уже расколотых, и сказал через калитку:
— У меня лишнее. Пропадет.
Алена вышла на крыльцо в фуфайке и платке.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что.
Он уже развернулся, чтобы уйти, но остановился. Постоял секунду, потом сказал, не оборачиваясь:
— Смородину смотрел? Там еще несколько засохших веток. Если сейчас обрезать, весной будет лучше.
— Посмотрю, — сказала Алена.
— Секатор у тебя есть?
— Не знаю.
— Принесу.
Ушел. Алена смотрела ему вслед и думала, что в другом месте и в другое время этот разговор о смородине и секаторе, наверное, показался бы ей странным. А здесь нет. Здесь было понятно, что за этим стоит. Деревенские не говорят о чувствах напрямую. Они приносят дрова. Она затащила вязанку в сарай, работала и думала о том, что три дня назад сказала ему «не приходи», а он все равно пришел.
Не с упреком, не с объяснениями. С дровами и вопросом про смородину. Вот так человек. В конце той недели в деревенском клубе собрали вечер. Не праздничный, рабочий. Разговор о подготовке к зиме, о снегоуборочном тракторе, который обещают отремонтировать уже третий год, о помощи одиноким старикам. Зинаида Тихоновна сама зашла за Аленой, надела нарядный платок, взяла ее под руку и твердо сказала:
— Пойдем. Нечего в доме отсиживаться.
Алена пошла.
Клуб был старый, но живой. Деревянные скамьи, сцена с облупившимся задником, на котором еще угадывался нарисованный пейзаж с березами. Пахло старыми досками, печным теплом и чем-то сдобным. Валентина Егоровна принесла из магазина баранки к чаю. Народу собралось человек 30, почти вся деревня. Алена села с краю, рядом с Зинаидой Тихоновной. Николай стоял у противоположной стены, заметил ее, кивнул, она кивнула в ответ.
Сначала все шло как обычно, обсуждали трактор, выяснилось, что деньги на ремонт должны были прийти еще в прошлом месяце, но пришли не все. Председатель Павел Егоров разводил руками, объяснял, обещал разобраться. Потом заговорили о Никитиных, о том, что деду совсем плохо, надо бы кому-то по очереди к ним заглядывать, дрова у них на исходе. Несколько человек сразу откликнулись: «Зайдем, не бросим». Алена сидела и слушала и снова ловила себя на мысли: вот оно, как люди живут по-настоящему.
Не в переписке и не на совещаниях, а вот так: пришли, договорились, разошлись по домам и сделали. Потом заговорили о разном. И тут что-то изменилось.