Тишина после прошедшей бури была не тишиной, а затишьем. Той самой звенящей вакуумной паузой, когда хищник принюхивается перед прыжком. Я чувствовал это каждой сведенной судорогой мышцей, каждой трещинкой на обмороженных губах.
В следующий миг воздух зазвенел.
Не звук — вибрация. Она шла не сверху, не сбоку, а отовсюду сразу, пронизывая лед под ногами, кости черепа, замерзшую кровь в жилах. Низкое тошнотворное «ммм», от которого зубы заныли, а мир поплыл, теряя четкость.
— Стоять! — голос Таманга прорвался сквозь этот гул, но звучал так, будто он кричал из-под воды.
Я поднял голову. Над гребнем Лхоцзе, там, где только что бушевал ветер, теперь клубилось нечто. Не облако — оно светилось. Грязным синеватым пульсирующим светом, похожим на гнилостное свечение старой раны.
Сначала редкие синие искры заплясали на кончиках скал, на карабинах, на ледорубах, которые мы воткнули в снег. Оружие засветилось изнутри, будто наша сталь вдруг стала живой. А потом искры слились в сплошное зловещее сияние — и оно поползло вниз, прямо на нас.
— Убирай железо! — заорал Таманг. — Карабины, ледорубы — прочь! Отбросьте все!
Мы заметались, швыряя снаряжение в стороны, отползая от него как от заразы. Пальцы не слушались, карабины не отстегивались, но животный страх делал свое дело. Я отбросил свой ледоруб, и он, сверкнув на прощание, упал в снег, продолжая светиться.
И тогда оно пришло.
Не из тучи — из пустоты. Из той самой синей ледяной звенящей пустоты, что тянулась над нами тысячи лет. Шар. Сначала крошечная слепящая точка. Но она росла, пульсировала, как глаз проснувшегося зверя, и через мгновение перед нами уже клубился сгусток чистого бешеного света. Шаровая молния.
Физики до сих пор спорят о природе этого явления на такой высоте. В ту ночь на ледяном гребне мне было не до споров.
Она не летела — она плыла. Покачиваясь, будто выслеживая, медленно огибая выступы скал, заглядывая в каждую трещину, в каждую складку фирна. Ее цвет переливался от яростно-белого до глубокого фиолетового — цвета гематомы на теле неба.
За ней тянулся хвост — не дым, не огонь, а сама искривленная разорванная реальность. Туда, где шар проплывал, снег оплавлялся, превращаясь в черное стекло.
— Лежать! — прошептал Пасанг, и в этом шепоте не было команды — только молитва. — В снег лицом! Не дышать! Оно ищет тепло!
Мы рухнули ничком, вжавшись в лед. Я зажал маску рукой, перекрыв поток выдыхаемого пара. Сердце колотилось так, что его стук, казалось, слышен всему гребню — громче, чем только что выл ветер.
А потом она начала выбирать.
Сначала шар качнулся в сторону Алихана. Тот лежал в двадцати метрах слева, вжавшись в лед так, что, казалось, хотел стать его частью. Сфероид света навис над ним, пульсируя чаще, быстрее, нетерпеливее.
Я видел, как затряслись плечи Алихана — крупная судорожная дрожь, которую невозможно сыграть. Его рука, замершая над льдом, побелела, пальцы скрючились, впиваясь в фирн, будто он пытался удержаться за край земли.
Шар завис над ним. Тень легла на его спину неестественным черным прямоугольником — без искажений, без градиента, просто вырезанный кусок тьмы на снегу. Одна секунда. Другая.
Я не дышал.
Потом шар дернулся. Не разряд — движение. Его повело дальше, словно Алихан был лишь первым, кого он попробовал на зуб, и не подошел. Слишком мал. Слишком съежился. Или, наоборот, слишком живой. Я не знал. Я ничего не знал.
А потом она выбрала меня.
Я почувствовал это раньше, чем осознал. Зловещая антология ее присутствия надо мной началась с того, что волосы на затылке встали дыбом не от страха — от чужеродного электричества, разрывающего атомы прямо надо мной. Она приближалась не ко всей группе. Ко мне.
Алихан остался позади. Живой. Дрожащий. Но живой.
Тень, которую шар отбрасывал, ложилась на лед с неправильным искаженным углом — будто сама геометрия мира ломалась под ее тяжестью. С каждым ее медленным вкрадчивым движением вперед воздух становился плотным как кисель.
Я перестал дышать. Я перестал быть человеком — только мясо, нервы и бешено колотящееся сердце, которое она, казалось, слышала. Слышала так же ясно, как только что слышала сердце Алихана.
Она зависла прямо надо мной. В каком-то метре от моего лица.
И в этот миг я увидел ее не как шар — как лицо. Бешеное безумное лицо чистой стихии, которая не знает пощады, потому что не знает самого слова «жалость». Ее сияние коснулось моего лба.
Не жар — тяжесть. Давящее пульсирующее присутствие, от которого лопались капилляры под кожей, а мысли сворачивались в войлок. Запах озона заполнил рот, вкус крови и меди. Она хотела меня. Она выбрала меня из всех — после того как отвергла его.
Я ждал взрыва. Я уже видел, как моя тень выжигается на камне, а мое тело превращается в кучку переплавленного шлака. Я сжался, готовясь к тому, что даже молиться уже поздно.
Шар остановился. Он висел в двадцати метрах от группы — но надо мной он нависал в одном. Потом его повело в сторону, над ржавым кислородным баллоном, забытым здесь кем-то из неудачников в прошлом сезоне. Повисел секунду, будто раздумывая, выбирая — меня или железо. И вдруг дернулся.
Разряд. Тонкая ослепительная нить ударила в металл. Баллон взвыл, задергался, оплавился за секунду, превратившись в лужу шипящего алюминия. Шар дернулся снова, разряд хлестнул по льду, выжигая в нем черную трещину, от которой пахло озоном и горелым камнем.
— Не шевелиться! — голос Таманга сорвался на фальцет.
Я зажмурился. Сквозь веки плясали фиолетовые всполохи — я видел их даже сквозь закрытые глаза. Жар, неестественный, нездешний все еще касался моего лба там, где секунду назад висела смерть.
А потом шар дернулся в третий раз — и исчез. Просто растворился в том же разреженном воздухе, из которого родился, оставив после себя только запах озона, звон в ушах и четыре обгоревшие скрюченные фигуры на снегу.
Я открыл глаза. Небо было черным и спокойным. Звезды смотрели на нас с тем же ледяным равнодушием, с которым смотрели всегда. И только пар от моего дыхания — слишком громкий, слишком живой — роился надо мной, как единственное доказательство того, что я еще дышу.
Рядом всхлипнул Алихан. Я повернул голову — он сидел на корточках, обхватив колени руками, и трясся. Трясся так, что зубы выбивали дробь, хотя страх уже давно должен был сжечь весь адреналин. Я не знал, что он видел в тот миг, когда шар висел над ним. Спросить не решился.
Пасанг медленно поднялся, отряхнул снег с капюшона. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Но я видел: он крестится. Шерпа, который вырос в горах и знал их лучше, чем свою ладонь, крестился.
— Гора сердится сегодня, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. — Это было предупреждение. Следующий раз она не промахнется.
Он посмотрел на меня. Потом на Алихана.
— Она перебирала вас, как камни на тропе, — добавил он одними губами. — Сначала хотела его. Потом передумала. Потом взялась за тебя. Вы оба отмечены теперь. Просто по-разному.
Я поднес руку к голове. Лоб горел. Не от ожога — от памяти. Там, где висела смерть, теперь пульсировала невидимая, но осязаемая тяжесть, будто гора поставила на мне свое клеймо.
Алихан молча тронул свою грудь — туда, где шар висел над ним. На его лице не было облегчения. Только недоумение и тихий животный ужас от того, что его посчитали... недостойным? Слишком маленьким? Или, наоборот, пожалели?
— Почему она ушла? — прошептал он. — Почему не взяла меня?
Никто не ответил.
Мы стояли на коленях, на четвереньках, вцепившись друг в друга замерзшими пальцами, и смотрели на пустоту, которая только что пыталась нас сожрать, переварить и выплюнуть наши кости в долину.
Петр сидел на самом краю пропасти, свесив ноги в трехкилометровую бездну, и тупо смотрел вниз. Алихан все еще сидел на снегу, сжимая голову руками, его плечи ходили ходуном — он или рыдал, или смеялся, или его рвало.
Таманг медленно выпрямился, оглядел нас мутным взглядом, пересчитал, шевеля губами. Пасанг подполз ко мне, ткнулся лбом в мой заледенелый шлем и замер. Мы просто стояли на коленях и чувствовали биение сердец друг друга через пуховки и лед.
— Все живы? — спросил Таманг. Голос сел окончательно, превратился в сиплый надтреснутый шепот.
Алихан поднял голову. Красные опухшие глаза, мокрые дорожки на обмороженных скулах.
— Жив, — выдавил он. И добавил тихо, ни к кому не обращаясь: — Но зачем?
Никто не ответил. Мы просто смотрели друг на друга. Обледеневшие, разбитые, контуженные, едва живые. Рукавицы висели клочьями, на лицах — корка льда, смешанная с кровью из потрескавшихся губ, в глазах — тот самый дикий исступленный свет, который бывает только у тех, кто только что заглянул смерти в самые зрачки и плюнул в нее.
Где-то высоко над нашими головами, там, где кончается мир, все так же розовела вершина Эвереста, равнодушная и прекрасная. До нее оставалось меньше четырехсот метров по вертикали. Четыреста метров льда, камня и ветра.
Таманг посмотрел на небо, на гребень Лхоцзе, откуда все еще сыпалась ледяная пыль, потом на нас. В его глазах не было вопроса, только принятие любого решения.
— Решать вам, — сказал он. — Вниз — гарантированная жизнь. Наверх — там может быть все что угодно. Этот ветер вернется.
Я посмотрел на Пасанга. Он молча кивнул. Один раз. Твердо. В его глазах не было сомнений.
Потом я посмотрел на Алихана. Он сидел, обхватив колени, и мелко трясся. Но в его глазах — сквозь пелену ужаса — я увидел тот же огонь. Злой. Упрямый.
— Наверх, — сказал я. И мои слова не были вопросом.
— Наверх, — эхом отозвался Алихан, поднимаясь с колен. Его голос дрожал, но он поднялся.
— Наверх, — прохрипел Георг.
Петр молча отодвинулся от края пропасти и встал в строй.
И мы пошли. Хромая, цепляясь друг за друга, выдирая кошки из фирна, который стал мягким, подтаявшим, ненадежным. Потому что гора не прощает слабости. Потому что мы не для того выжили в этом аду, чтобы развернуться и уйти. Потому что вершина все еще ждала нас. Потому что мы стали чем-то большим, чем просто группой людей на склоне.
Я не оглядывался. Но спиной чувствовал — там, за гребнем, все еще мерцает синий нечеловеческий свет. Гора дышала электричеством. И ждала.
А на моем лбу до сих пор пульсировала невидимая метка. Там, где она висела, — там, где решалась моя смерть. Я не знал, снимет ли ее вершина или, наоборот, сделает вечной. Но одно я понял точно: отныне гора знает меня в лицо. И Алихана — тоже. Просто расставила на нас свои инициалы чужими почерками.
А ветер... Ветер всегда возвращается. Он живет здесь. Но это будет потом. А пока — тишина. Та самая, что страшнее любого шторма. Зловещая вакуумная тишина снова обрушилась на гребень, и в этой тишине каждый звук — хруст кошек по льду, сиплое дыхание через маску, стук собственного сердца — отдавался в висках набатом...
Шаровая молния была лишь щипком. Дальше хищник ударил всеми когтями. Думаешь, выжили? (18+) Жми по ссылке, на Литрес
#горы #альпинизм #экстрим #Эверест #восхождение #шароваямолния