— Я, граждане, Печкин. Почтальон. И если вы думаете, что мои мемуары — это про марки, конверты и велосипед с гнутым колесом, то вы глубоко ошибаетесь. Это про боль. Про унижение. Про то, как я, государственный человек, при погонах (пусть и почтовых), вынужден был общаться с этим... контингентом.
Начну с посылки. Пришла посылка. На имя мальчика. А мальчика нет. Есть кот, который всё время в кредит берёт, и пёс, который вместо того, чтобы лаять на чужих, фотографирует зайцев. Я говорю: «Не отдам. Личность не установлена. Документов нет». А они мне: «Печкин, ты формалист. Печкин, ты жадный. Печкин, ты ничего в жизни не понимаешь». Это я-то не понимаю? Это я, который десять лет разносил пенсию бабке на том конце деревни, а она мне однажды дала на чай... пол-литра просроченного кефира?
Дальше — кот. Матроскин. Этот прохиндей открыл молочный бизнес. Корова у него, сметана, творог. А я иду мимо, а он мне: «Не хотите ли, Печкин, натурального продукта без добавок? Всего за два рубля». Я говорю: «У меня нет денег». А он: «Возьмите в долг под расписку с поручителем из числа родственников». Каких родственников? У меня мать в ПТУ работала сторожем, отец — велосипед без колёс. А он мне про поручителя. Я лучше с голоду сдохну, чем возьму у этого полосатого спекулянта.
Шарик. Пёс. Натуральный дебил. Подарили ему фоторужьё — он теперь часами сидит в кустах, ждёт, когда заяц чихнёт. Приходит, весь мокрый, в репьях. Я ему говорю: «Шарик, ты бы лучше сходил за хлебом». А он: «Я художник, я так вижу». Видит он. Как же. А когда зима наступила, он без сапог остался. Ну кто же ходит в Сибири без сапог? Я ему кричу: «Ты русский пёс или кто?» А он обиделся. Собака, блин, с тонкой душевной организацией. Прямо артист балета на поводке.
И главный. Дядя Фёдор. Мальчик. С виду приличный, в очках. Но — жулик. Потому что все их безобразия — от него. Это он корову притащил. Это он печку на дровах соорудил. Это он Митю, галчонка, выучил говорить: «Кто там?» Я звоню — а он мне: «Кто там?» Я говорю: «Почта». А он: «А нам почта не нужна». И выключает свет. Какая наглость! Я — государственный служащий, а меня выключают. Как лампочку.
И вот я сижу в своей будке, пью чай из кружки с трещиной, и думаю: а зачем я вообще в Простоквашино поехал? Говорили: «Печкин, ты опытный, ты ответственный, тебе доверят участок». Доверили. Спасибо. Лучше бы я в городе остался, почтовые ящики подклеивал. Или писал бы рапорты. Или вообще — ушёл в дворники. Там хоть уважение: метла, и все перед тобой расступаются. А тут — кот с экономическим уклоном, пёс-фотограф, мальчик-диверсант и галчонок-попугай.
А самое обидное — посылку я всё-таки отдал. Без документов. Под давлением. Потому что этот противный кот сказал: «Если не отдадите, мы на вас в Москву напишем». Я испугался. Я не гордый. Я маленький человек. У меня велосипед и форма без двух пуговиц. И я отдал. И они её открыли, и там оказалось... игрушечное ружьё. Такое, из которого пулька вылетает. Шарик обрадовался, залаял, Матроскин сметану схватил — они праздник устроили. А я стоял и думал: вот оно, моё торжество. Я — почтальон, который отдал посылку бандитам. Спасибо, что хоть не отправили в тюрьму за халатность.
В общем, мемуары эти я пишу тайно, на обороте квитанций. Если выйдут — не знаю. Деньги на публикацию просил у Матроскина. Он сказал: «Давай под залог твоего велосипеда». Не отдам. Лучше так. А вы, когда получите письмо, вспомните: его, может быть, нёс Печкин. Тот самый, который не смог навести порядок в отдельно взятом селе. И не надо мне говорить, что я злой. Я усталый. И усталость моя, граждане, даже страшнее, чем их оптимизм. Потому что оптимизм без документов — это не оптимизм, а самоуправство. Всё. Подпись: Печкин, бывший почтальон, ныне ничей. И да — велосипед сломали. Шарик на нём в лес поехал, упал в ручей. И мне теперь пешком. До самой пенсии. Которую, между прочим, Матроскин обещал доставить. Сам. За пять процентов. Вот такие, батенька, дела. Точка. И никому не давайте читать. Особенно коту.