Глава 2
Собачья верность
Воскресенье. Дождь
Дождь начался под утро. Мелкий, нудный, стекающий по стёклам тонкими дорожками. Найда проснулась от того, что Борис Палыч не спал. Она слышала, как он ворочается в кровати, как встаёт, шаркает на кухню, наливает воду, ставит чайник.
Она пошла за ним. Как всегда.
На кухне было серо от утреннего света, и пахло вчерашним хлебом и мокрыми стёклами. Борис Палыч сидел за столом и смотрел на телефон. Большие пальцы неловко тыкали в экран.
– Сейчас, подожди, – сказал он телефону. Или ей. Непонятно.
Найда легла у его ног и стала ждать.
Она умела ждать лучше, чем что-либо другое. Тринадцать лет она ждала его с работы, ждала с магазина, ждала из больницы, ждала с веранды, ждала из подвала. Ожидание было её работой, и она выполняла её безукоризненно.
Через полчаса пришла Лена, заспанная, в наброшенном на плечи свитере.
– Пап, ты чего в такую рань?
– Звонил Степанычу.
– Какому Степанычу?
– Ветеринару. С Кольцевой. Помнишь, я Найду к нему возил, когда она лапу порезала?
Лена замерла в дверях.
– Зачем?
Борис Палыч помолчал. Потом сказал, не поднимая глаз:
– Узнать, сколько ей осталось. По-честному.
Найда не поняла этих слов. Но почувствовала, как изменился воздух. Стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. Лена медленно села на стул напротив отца.
– И что он сказал?
– Сказал, что в её возрасте... каждый месяц, это подарок. Сердце слабое. Задние лапы уже почти не держат. Слепнет на правый глаз.
Всё это было правдой. Найда знала. Правый глаз видел мутно, будто через грязное стекло. Задние лапы по утрам отказывались двигаться минуты по три, пока она не расхаживалась. А в груди иногда что-то стукало невпопад, как испорченные часы.
Но она была жива. И хозяин был рядом.
– Пап, – Лена говорила тихо. – Может, это... гуманнее будет? Она же мучается.
– Она не мучается, – Борис Палыч поднял голову, и Найда увидела его глаза. Они были красные по краям. – Она живёт. Это разные вещи.
Лена открыла рот, закрыла. Встала, подошла к отцу и обняла его сзади, положив подбородок ему на макушку.
– Ладно, пап. Ладно.
Понедельник. Визит Степаныча
Степаныч приехал после обеда. Невысокий мужчина лет шестидесяти, с седой бородой и руками, пахнущими антисептиком и кошачьей шерстью. Найда его помнила. Не боялась. Он всегда давал ей кусочек сыра после осмотра.
Он и сейчас дал. Положил на ладонь, протянул. Найда аккуратно взяла, стараясь не задеть зубами пальцы. Зубы у неё тоже были уже не те.
Степаныч долго щупал ей живот, слушал сердце странной трубкой, смотрел в глаза фонариком. Найда терпела. Она знала: терпеть нужно, потом будет ещё сыр.
– Борис Палыч, – Степаныч выпрямился, вытер руки полотенцем. – Я вам по телефону сказал и повторю. Собака старая, да. Артрит, сердечная недостаточность, катаракта справа. Но она не в агонии. Ест нормально?
– Ест. Правда, медленнее.
– Гуляет?
– До калитки и обратно. Раньше до пруда бегала.
– До калитки в её возрасте, это марафон, – Степаныч чуть улыбнулся. – Хвостом виляет?
Борис Палыч посмотрел на Найду. Она, почуяв его взгляд, слабо махнула хвостом. Два раза.
– Виляет, – сказал он, и голос у него дрогнул.
– Значит, живёт. И хочет жить.
Степаныч надел куртку, взял свой чемоданчик. На пороге обернулся.
– Борис Палыч. Я тридцать лет в профессии. Собаки... они уходят, когда готовы. Не раньше. Эта, – он кивнул на Найду, – ещё не готова. У неё тут дело.
– Какое дело?
– Вы, – сказал Степаныч просто. И вышел.
Старые фотографии
Вечером Лена нашла на антресолях альбом. Толстый, в бордовом переплёте, с золотистыми буквами «Фото» на обложке. Она принесла его в кухню и раскрыла.
На первой странице была свадьба. Борис Палыч, молодой, с густыми усами и в костюме не по размеру. Тамара Алексеевна в белом платье, узком, с кружевным воротником. Оба смеются.
– Господи, пап, какой ты тут.
– Тощий был, – буркнул он. Но взял альбом и стал листать.
Лена в детском саду. Лена на велосипеде. Лена с бантами на первое сентября. Дача, ещё без веранды. Яблоня, тогда совсем молодая, по колено высотой. Тамара Алексеевна в огороде, в косынке, с лопатой.
И вот, ближе к середине альбома, маленькая фотография, вклеенная криво: Борис Палыч на крыльце, а на руках у него что-то лохматое, с торчащими ушами и испуганными глазами.
Найда.
Маленькая, худая, с проплешинами на боках и ребрами, просвечивающими сквозь шерсть. На обороте фотографии, Лена перевернула, почерком Тамары Алексеевны: «Наша Найда. Ноябрь 2012. Подобрали у гаражей».
Лена долго смотрела на фотографию. Потом на Найду, которая лежала у батареи, седая, грузная, с мутным правым глазом.
– Тринадцать лет, – сказала Лена тихо.
– Тринадцать, – подтвердил Борис Палыч.
– Пап... я что-нибудь придумаю. Ладно? Я обещаю.
Он кивнул и закрыл альбом.
Вторник. Звонки
Лена звонила весь день. Найда лежала на подстилке и слушала её голос из соседней комнаты. Слова были непонятные: «пансионат», «исключение», «пожилая собака», «нет, не агрессивная», «тихая, послушная», «пожалуйста».
Слово «пожалуйста» Найда знала. Его говорили, когда очень чего-то хотели и не были уверены, что получат.
Между звонками Лена выходила на кухню, наливала себе воду из-под крана и стояла у окна, постукивая пальцами по подоконнику. Потом возвращалась и звонила снова.
Борис Палыч сидел на веранде, несмотря на холод. Курил. Вторую за два дня. Найда знала, что это плохо. От сигарет его дыхание становилось ещё тяжелее, и ночной свист усиливался.
Она хотела бы сказать ему: не кури. Но собаки не говорят. Собаки делают. Она доковыляла до веранды и легла на его ботинки. Чтобы он не вставал. Чтобы оставался здесь. Чтобы всё было как раньше.
Он наклонился и погладил её по спине. Медленно, от загривка до хвоста. Так, как она любила. Рука двигалась размеренно, и Найда прикрыла глаза.
На секунду показалось, что ничего не происходит. Нет коробок, нет звонков, нет запаха картона и решений. Есть только рука на спине и тихий вечер.
Но секунда прошла.
Среда. Ответ
Ответ пришёл в среду, ближе к вечеру. Лена влетела на кухню, где Борис Палыч чистил картошку (медленно, неловко, срезая слишком толстую кожуру), и выпалила:
– Пап! «Серебряный бор». Частный пансионат, за Подольском. Они согласились!
– На что согласились?
– На Найду! У них есть отдельные коттеджи для тех, кто с питомцами. Одна пожилая пара уже живёт с котом. Директор сказала: если собака спокойная и у неё есть ветпаспорт, они возьмут. Пап! Ты слышишь?
Борис Палыч положил картофелину и нож. Вытер руки о фартук. Снял очки и протёр их полотенцем, хотя они были чистые.
– Сколько стоит? – спросил он.
– Дороже, чем обычный. Но я... пап, я доплачу. Это не обсуждается.
– Лена.
– Пап. Не спорь. Пожалуйста.
Она сказала «пожалуйста» тем голосом, которым Найда его знала. Голосом, когда очень хочешь и не уверен.
Борис Палыч молчал. Долго. Потом посмотрел на Найду, которая сидела у его ног, и от него вдруг пошёл запах. Новый. Незнакомый. Тёплый, лёгкий, как первое весеннее солнце на подоконнике.
Надежда. Наверное, так пахнет надежда.
– Вместе? – спросил он.
– Вместе, пап.
Он кивнул. Снова надел очки. Взял картофелину.
– Тогда дочищу, – сказал он. – А то пропадёт.
Последние дни
Оставалась неделя. Лена уехала в Москву оформлять бумаги, и они снова остались вдвоём. Борис Палыч и Найда. Как три последних года.
Он продолжал собирать вещи, но уже иначе. Не торопясь. Как будто каждая вещь заслуживала отдельного прощания. Брал в руки, поворачивал, ставил обратно. Потом всё-таки убирал в коробку.
Найда ходила за ним из комнаты в комнату. Лапы болели, но это было неважно. Ей нужно было быть рядом. Видеть. Нюхать. Запоминать.
В четверг он снял с вешалки бежевый плащ Тамары Алексеевны. Долго держал, прижав к лицу. Найда подошла и ткнулась носом в подол, в последний раз вдыхая исчезающий запах пудры и карамелек «Барбарис».
Потом он аккуратно сложил плащ и положил в ту самую коробку с надписью «ЛИЧНОЕ». Посмотрел на Найду.
– Поехали с нами, мам, – сказал он тихо.
В пятницу он прошёлся по саду. Положил руку на ствол яблони, постоял. Найда сидела на крыльце и смотрела. Ноябрьский ветер трепал ей уши, и она щурила здоровый левый глаз, чтобы лучше видеть.
Он вернулся, присел на корточки перед ней, хотя колени не гнулись и это далось ему с трудом.
– Знаешь что, Найда? – он погладил её по голове. – Мы ведь с тобой оба найдёныши. Меня вот Ленка нашла. А я тебя. Такие дела.
Найда лизнула его ладонь. Ладонь пахла бензином и хлебом, как тринадцать лет назад. Как всегда.
Утро отъезда
В субботу приехала Лена на большой машине. С ней был мужчина, её Виктор, тихий, пахнущий кожаным салоном и деревянным одеколоном. Он молча носил коробки, аккуратно складывая их в багажник.
Дом пустел. Стены стали голыми, и звуки в комнатах изменились: стали гулкими, незнакомыми. Найда не узнавала свой дом. Он пах картоном и сквозняком, и из него ушло всё, что делало его домом.
Кроме одного.
Борис Палыч стоял в прихожей, уже в куртке, и смотрел на пустую вешалку. На полу лежала подстилка Найды, единственное, что ещё не упаковали.
– Ну, – сказал он. – Пора.
Он нагнулся (Лена поддержала за локоть), поднял подстилку и вынес на крыльцо. Положил на заднее сиденье машины. Вернулся.
Найда стояла на пороге. Порог был высокий, и она не могла спуститься сама. Раньше могла. Ещё год назад, даже полгода. Сейчас, нет.
Он подошёл и поднял её на руки. Как тринадцать лет назад, когда она была маленькая и мокрая, и весила три килограмма. Сейчас она весила двадцать, и у него тряслись руки, и Лена сказала «пап, давай я», но он покачал головой.
– Я сам.
Он нёс её к машине, и Найда положила голову ему на плечо. Куртка пахла табаком и машинным маслом. Тем же табаком. Тем же маслом. Как в первый день.
Виктор открыл заднюю дверь. Борис Палыч осторожно опустил Найду на подстилку, подоткнул плед (тот самый, с дивана, из коробки «ЛИЧНОЕ»), сел рядом.
Лена села за руль. Виктор, на переднее.
– Все готовы? – спросила Лена, поворачивая ключ.
– Готовы, – ответил Борис Палыч.
Найда не ответила. Но её хвост дважды стукнул по сиденью.
Машина тронулась. Найда смотрела в окно здоровым левым глазом. Дом, крыльцо, яблоня во дворе. Калитка, которая осталась открытой. Забор, серый от дождей.
Всё это уплывало назад, становилось меньше, тише, дальше. Как запах Тамары Алексеевны на бежевом плаще. Не исчезало. Просто отпускало.
Борис Палыч положил руку ей на спину. Тёплую, тяжёлую, привычную. И Найда закрыла глаза.
Ей снился пруд, к которому она когда-то бегала. Вода была тёплая, и солнце стояло высоко, и пахло скошенной травой, и где-то за спиной голос Бориса Палыча звал:
– Найда! Ко мне!
И она бежала. На всех четырёх лапах, легко, без боли, без хромоты. Бежала к нему, потому что это было её дело. Единственное и главное дело её жизни.
Быть рядом.
Эпилог
«Серебряный бор»
Пансионат оказался тихим. Одноэтажный коттедж с маленькой верандой, совсем как дома. Только вместо яблони за окном росла берёза, а вместо пруда был небольшой прудик с утками.
Найда освоилась за два дня. Нашла тёплое место у радиатора (такие же, как дома, только новее). Запомнила дорогу от двери до кухни, от кухни до веранды. Научилась не вздрагивать, когда мимо окна проходила чужая медсестра.
Борис Палыч тоже привыкал. Ворчал на еду («пересаливают»), спорил с медсестрой Галиной Николаевной насчёт таблеток, но по вечерам садился на веранде, как дома, и пил чай из своей синей чашки.
А Найда ложилась у его ног.
Плед лежал на спинке кресла. Подстилка, у батареи. Фотография (он, молодой, и она, маленькая, у него на руках) стояла на тумбочке.
Иногда по утрам к ним на веранду забредал рыжий кот из соседнего коттеджа. Найда смотрела на него одним здоровым глазом, но не лаяла. Не было сил. Да и незачем.
Она лежала, слушала дыхание хозяина и считала его вдохи. Один, два, три. Присвист на четвёртом. Пауза. Снова один.
Каждый вдох значил: мы здесь. Мы вместе.
Для старой собаки этого было достаточно.
Морда на лапах, плед пахнет домом, чай остывает в синей чашке. За окном берёза вместо яблони, но небо то же. И рука на загривке та же. И покой, растекающийся от этой руки по всему телу, тот же.
Найда закрыла глаза.
Всё было на своих местах.
Предыдущая глава 1:
Конец
Читайте ещё интересные рассказы: